Рынок в канун Рождества бурлил, как ведьмин котел, но Инна чувствовала лишь ледяное раздражение. Подарки мужу и матери были выбраны быстро, а вот для свекрови — женщины, чей язык за пятнадцать лет стал острее бритвы, — Инне не хотелось тратить ни лишнего рубля, ни капли тепла.
В самом тупике торговых рядов, где свет фонарей не пробивал сизую мглу, сидела старуха. Перед ней на ящике лежала сорочка — ослепительно белая, с тонким костяным отливом, будто сшитая не из хлопка, а из застывшего тумана.
— Сколько? — бросила Инна.
Цена оказалась смехотворной. Но когда Инна спрятала сверток в сумку, старуха вдруг подняла взгляд. Глаза её были затянуты белесой пеленой, как у рыбы, пролежавшей на льду слишком долго.
— Пользуйтесь, деточка, — прошелестела она, и от её дыхания в воздухе поплыл запах ладана и сырой земли. — Я её себе на смерть берегла. Семь узлов на подоле завязала, каждый час агонии отпела. Да вот нужда заставила… Теперь она не моя. Теперь она хозяйку ищет.
Инна похолодела. Она хотела швырнуть сверток обратно, но толпа за спиной толкнула её, а когда она обернулась — на месте ящика была лишь пустая обледенелая мостовая.
Дом дышал хвоей, но в комнате свекрови — Марии Ивановны — всегда было холодно. Когда Инна протянула ей подарок, та даже не улыбнулась. Её пальцы, похожие на сухие ветки, коснулись ткани.
— Красиво, — процедила свекровь, и по её лицу пробежала странная тень, будто почудилось что-то знакомое. — Слишком белая. Слишком правильная. Как раз для того, чтобы в ней лежать и не двигаться.
Инне стало не по себе. В ту ночь ей снилось, что по коридорам дома кто-то ходит, шурша сухой бумагой, и поёт колыбельную на языке, который давно забыт.
Утром дом встретил Инну мертвенной тишиной. Ни звука льющейся воды, ни ворчания на кухне.
— Мама, закройте дверь, я ухожу! — крикнула Инна, хватаясь за ручку.
Ответа не последовало. Дверь поддалась с тихим, жалобным стоном. В комнате было так морозно, что изо рта Инны вырвался пар. Свекровь лежала на кровати, вытянувшись в струну. Она была в той самой сорочке.
Но что-то было не так.
Ткань сорочки будто пульсировала, плотно облепив тело, проникая волокнами под кожу. Глаза Марии Ивановны были распахнуты, и в них застыл не ужас, а бесконечное, бездонное удивление. На белом подоле Инна увидела те самые семь узлов — они потемнели и стали похожи на засохшие капли крови.
Инна сделала шаг назад, и в этот момент мертвая челюсть свекрови медленно отвисла. Из темноты её рта донесся едва слышный шепот той самой рыночной старухи:
— Не подошла мне... а ей в самый раз. Теперь и ты, деточка, присматривай себе обноски. Смерть любит обновки.
Инна бросилась вон, но краем глаза заметила: в зеркале на шкафу отражалась не она, а пустая сорочка, которая медленно плыла по воздуху вслед за ней.