В 12 часов 25 минут 14 июля 1941 года красноармеец Семёнов, часовой 5-го поста 3-го караула, заметил за внешней проволокой неизвестного. Тот перелезал ограждение, посматривая в сторону часовых. Семёнов сигнализировал начальнику караула, а сам замаскировался, чтобы неизвестный его не заметил. Высланное отделение бойцов обнаружило сидевшего в кустах человека. При приближении бойцов неизвестный попытался бежать, был окружён, задержан и доставлен в караульное помещение.
Так 14 июля 1941 года в военном городке Арсаки был задержан человек, чья фамилия вскоре заставила поволноваться особый отдел Московского военного округа. Звали его Фёдор Александрович Бобров.
С первого взгляда биография задержанного кричала о том, что перед ними шпион матёрый и опасный. Родился в 1921-м, отца расстреляли советские войска как участника антисоветского восстания, брат с сестрой давно «за кордоном», в Америке.
Оперуполномоченный связался по телефону с начальником Александровского МРО НКГБ старшим лейтенантом Калинниковым. Тот сообщил: на Боброва имеется материал о том, что в 1938, 1939 и 1940 годах он пытался перейти государственную границу и трижды арестовывался органами НКВД. И даже отбыл 1 год в ИТЛ. Потом работал на фабрике «5-й Октябрь» в городе Струнино, жил в бараке, а сам, по первым показаниям, собирал секретные сведения о бомбоубежищах, воинских эшелонах и складах.
При обыске у него нашли зашифрованную записку на иностранном языке с условными обозначениями. Всё сходилось: диверсант. Но чем глубже в дело погружался старший лейтенант госбезопасности Михаил Матвеевич Елисеев (зам. начальника особого отдела НКВД Московского военного округа), тем страннее выглядел этот «враг».
Елисеев, человек въедливый и хладнокровный, получил дело на контроль не случайно. Уж больно лихо Бобров метался в своих признаниях, словно заяц. 14 июля он говорит одно: его завербовал в Белостоке некий Вольман, работающий на английскую разведку. Задание - план трёх складов в Арсаках. Но план он сжёг, когда его в четвёртый раз ловили на границе.
На следующий день история меняется до неузнаваемости: никакой не Вольман, а сам секретарь американского консульства в Москве. Фёдор божится, что получал от американцев письма и деньги от брата из Детройта, а топографический план военных объектов делал для передачи в Химках двадцатого июля. Уже через день, третья версия: оказывается, его связал с агентом в Арсаках некий Лейзнер из Минска, а на объект он полез к Чернякову, который работает прямо в военном городке. Клубок лжи наматывался на катушки допросов, и старший лейтенант Елисеев терпеливо распутывал каждую нить.
Но главный сюрприз ждал впереди. Когда улики прижали Боброва к стенке, он вдруг выдал совсем экзотическую версию: нет никакой шпионской сети, всё это фантазии. В военный городок он полез...чтобы его арестовали. Мотив? Оказывается, одиннадцатого июля он совершил прогул на фабрике «5-й Октябрь» и так испугался наказания, что решил: лучше в лагеря за шпионаж, чем на заводе за прогул. А зашифрованную запись на иностранном языке сочинил сам, чтобы быть убедительнее, для красоты дела. Бобров признал себя виновным лишь в том, что залез в запретную зону и накалякал непонятные знаки.
Елисеев не поверил. Он запросил данные у коллег: фигурирует ли Бобров как посетитель американского консульства? Ответ пришёл сухой: «не зафиксирован». Тогда старший лейтенант пошёл другим путём, от науки. Приглашённые психиатры дали заключение: «Бобров душевным заболеванием не страдает, но является психопатической личностью с чертами незрелости и склонностью к фантазированию. Вменяем». Диагноз вполне чёткий. Патологический лжец, который сам уже не помнил, где правда, а где очередная легенда. Не сумасшедший, но фантазёр, опасный своей непредсказуемостью.
Имя Боброва Фёдора Александровича не вошло в число официальных шпионов. Не было в его багаже шифров, тайников и встреч на конспиративных квартирах. Был прогульщик, неудавшийся перебежчик, трижды ловленный на границе, который плел паутину лжи, чтобы казаться важным шпионом. Но для военного времени, когда каждый день ждали немецких диверсантов, даже такая «склонность к фантазированию» тянула на реальный срок. Особое совещание при НКВД СССР 16 сентября 1941 года решило: как социально опасный элемент должен быть изолирован на три года исправительно-трудового лагеря. Срок считать с 14 июля того же года.
Таким образом в деле Боброва была поставлена окончательная точка. Елисеев не дал окончательно запутать следствие, отделив патологическую ложь от реальной угрозы. Война есть война, и за проволокой военных складов не до «психоанализа». Но эта история осталась в архивах как напоминание: иногда враг мог стоять перед чекистами с самыми честными глазами, рассказывая версии о секретаре консульства в Анкаре, и врать каждым словом, кроме собственного имени.
Или всё же эта история о том, как профессиональный агент в первые месяцы войны сумел «сыграть простачка» даже перед сотрудниками НКВД? Отделавшись минимальным наказанием в самых суровых условиях первых месяцев противостояния двух разведок...
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.