Сандалия Петровича издала звук, который в приличном обществе обычно сопровождается быстрым отведением глаз и фразой: “Ничего, с кем не бывает”.
Это был сочный, влажный “чпок” — так вантуз прощается с засором в раковине.
Иван Петрович замер.
Правая нога, еще секунду назад стоявшая на чем-то, что он уверенно принял за кочку, теперь медленно и с достоинством погружалась в субстанцию цвета крепко заваренного чифира.
— Срежу, — прохрипел он, поправляя на носу очки.
До дороги оставалось метров семьдесят. Семьдесят. Не семь километров по тайге, не героический переход через Памир, а жалкие семьдесят метров. Дорога была вот она — сухая, пыльная, человеческая. Сквозь редкие сосенки даже мелькнул борт грузовика. А тропа, как назло, уходила в обход, делая бессмысленный, с инженерной точки зрения, крюк.
В голове Петровича мгновенно созрел чертеж.
Гипотенуза через болото была явно короче, чем катет по тропе.
Физика — наука точная.
Петрович — человек науки.
Через десять минут наука начала проигрывать жиже.
Вторая нога ушла в торф по колено. Теперь Петрович стоял в позе циркуля, который пытается начертить окружность в кастрюле с овсянкой. Рюкзак весом килограммов пятнадцать тянул назад — не просто назад, а как будто в темное доисторическое прошлое этой местности.
— Лёха бы поржал, — пробормотал Петрович.
Это было чистой правдой. Сосед Лёха, человек простой и потому счастливый, сейчас, скорее всего, уже пил пиво у мангала. А Петрович, человек образованный, в это время изучал поведение нижних конечностей в условиях торфяной неопределенности.
Болото ответило пузырем метана, который с глухим звуком лопнул возле левого колена.
Запахло так, будто здесь сто лет подряд проводили слет тухлых яиц.
Комары, оценив размеры внезапно доставленного буфета, немедленно уведомили родню. На квадратный сантиметр лба Ивана Петровича теперь приходилось примерно по сорок заинтересованных лиц. Некоторые, особо наглые, садились группами.
Он попытался сделать шаг.
Болото ответило отказом.
Торфяная жижа плотно обхватила щиколотку, создав нечто вроде вакуумного замка. Когда Петрович дернул ногой сильнее, левая ступня вышла из сандалии с бодрым хлопком, достойным новогодней пробки. Сандалия же осталась внизу, решив, по всей видимости, начать новую жизнь без хозяина.
— Прекрасно, — сказал Петрович. — Просто прекрасно.
И добавил после паузы:
— Минус обувь. Плюс опыт.
Он огляделся. Рядом рос куст осоки, на вид довольно честный. В беде человек вообще склонен переоценивать порядочность растений. Петрович ухватился за него.
Осока мгновенно полоснула по ладони.
— Ах ты...
Он дернулся, потерял равновесие и с внезапной деликатностью ушел вниз сразу по пояс.
Холод был быстрым, как налоговая.
Ледяная вода бесцеремонно затекла в штаны, туда, куда вода в воспитанном мире попадать не должна. Петрович замер. Теперь он был не туристом, не дачником и даже не инженером. Теперь он был частью пейзажа.
Если бы мимо пролетал кулик, он бы, наверное, решил, что кепка “Жигулевское” — это редкий гриб.
Петрович посмотрел на часы.
15:30.
С момента великого инженерного решения прошел час с небольшим.
— Нормально, — сказал он вслух. — За час преодолено метров двадцать. Такими темпами к пенсии выйду к дороге. Хотя... я уже вышел.
Он попробовал скинуть рюкзак. Лямки, намокшие и разбухшие, впились в плечи. Пластиковый фастекс на груди, забитый торфяной крошкой, слизью и, возможно, сатаной, наотрез отказался расстегиваться.
Каждый поворот корпуса сопровождался аппетитным чавканьем, словно болото не просто его держало, а обсуждало с ним дальнейшие планы.
В этот момент в кармане брюк, глубоко под слоем торфа и личного унижения, заиграл мобильник.
Веселая мелодия из “Ну, погоди!” в окружающей тишине прозвучала с той степенью издевательства, за которую в старину вызывали на дуэль.
Петрович закрыл глаза.
Звонила, наверное, жена — спросить, купил ли он хлеб.
Или Лёха — уточнить, не заблудился ли “великий следопыт”.
Или, что еще хуже, никто важный.
— Ванечка сейчас занят, — прохрипел Петрович, обращаясь к лягушке, которая сидела на кочке в полуметре и смотрела на него с плохо скрываемым любопытством. — Ванечка проводит научный эксперимент.
Он сплюнул комара.
— Не видишь? Ванечка встраивается в экосистему.
Лягушка моргнула.
Потом прыгнула в воду и обдала его брызгами грязи.
— Спасибо, — сказал Петрович. — Не хватало именно этого.
К пяти вечера стадия бодрого сопротивления сменилась стадией философии.
Иван Петрович стоял, погрузившись почти до ребер, и уже не спорил с жизнью по мелочам. Он нащупал в верхнем кармане рубашки последнюю сухую сигарету — единственную вещь в радиусе двух метров, которую еще можно было назвать достижением цивилизации.
Зажигалка сработала с третьего раза.
Петрович затянулся и посмотрел на закат.
Со стороны это, вероятно, выглядело очень сильно: одинокий человек среди болот, вечернее солнце, дымок, суровый профиль. Если не знать, что суровый профиль принадлежит мужчине в одной сандалии, застрявшему из-за жадности до коротких путей.
— Шесть часов, — сказал он. — Шесть часов я меряю глубину этой дряни. Инженер-исследователь, мать твою.
Тут правая нога нащупала что-то твердое.
Петрович напрягся.
Еще раз. Осторожно.
Да. Под торфом лежала березовая коряга.
Не просто коряга.
Шанс.
Он уперся уцелевшей ногой в скользкое дерево, вдохнул, напрягся всем телом и рванулся вперед с таким лицом, будто лично тянул на себя застрявший автобус.
Мышцу бедра свело судорогой.
Петрович взревел так, что ближайшие птицы решили не ждать осени и морально начали собираться на юг.
Но тело подалось.
Еще рывок.
Еще.
Болото чавкнуло с обидой, словно говорило: “Ты куда? Мы же только познакомились”.
Петрович не шел — он буквально выгрызал себе свободу. Последние метры он прополз на животе, перекатываясь через кочки, как огромный, перемазанный мазутом тюлень с высшим техническим образованием.
Рюкзак цеплялся за ветки. Ветки хлестали по лицу. Босая нога попадала то в мох, то в воду, то просто в очередное унижение. Но Иван Петрович уже ничего не чувствовал, кроме одного: твердь существует. Она реальна. Она где-то рядом. У человечества еще есть шанс.
В 20:12 на пыльную обочину дороги выползло нечто.
Оно было черным, блестящим от слизи, без одной сандалии и с кепкой, съехавшей на затылок. Нечто некоторое время лежало на гравии, прижавшись к нему щекой, как к подушке.
Мимо притормозил старый “уазик”.
Водитель посмотрел на Петровича. Потом на болото. Потом снова на Петровича.
— Слышь, земляк, — осторожно спросил он. — Ты откуда такой... нарядный?
Иван Петрович медленно сел, выплюнул травинку и посмотрел на свои руки.
— Срезал, — коротко ответил он.
Водитель перекрестился и уехал.
В кармане снова зазвонил телефон. На этот раз Петрович его достал. Экран был в грязи, но имя “Лёха” читалось четко.
— Здорово, инженер! — бодро донеслось из трубки. — Ты где там ходишь? Пиво греется!
Петрович посмотрел на свою босую ногу. Потом на болото. Потом на дорогу, до которой было “всего семьдесят метров”.
— Я тут, Лёха... — сказал он с достоинством человека, пережившего многое и не вынесшего из этого ровно ничего. — Физику процесса изучал. Гидродинамику торфяных масс.
— Чего?
— Иди пей, — устало сказал Петрович. — Я скоро буду. Только штаны поменяю. Раз семьдесят.
Он поднялся, крякнул и поковылял в сторону дач.
Кепка “Жигулевское” по-прежнему гордо сидела на голове — единственное, что болото так и не смогло у него отобрать.
А у вас есть в биографии такое "да я тут срежу", которое до сих пор аукается в коленях или вспоминается по запаху тины? Или я один тут такой талантливый инженер, а вы все по тропинкам ходите? Пишите в комментариях свои истории "коротких путей", обсудим наши кладбища несбывшихся надежд