Моя мать угасала долго, словно свеча на сквозняке. К восьмидесяти семи годам ее лицо превратилось в пергамент, испещренный глубокими бороздами — следами голода, побоев покойного отца и бесконечного, изнуряющего труда. Она выстояла, но цена этой стойкости была пугающей: в последние месяцы ее глаза стали прозрачными, будто она начала видеть то, что скрыто от живых.
За три месяца до конца, серым, удушливым утром, она подозвала меня. Ее пальцы, холодные и сухие, как ветки старого дуба, вцепились в мою руку.
— Доченька, я уже слышу шаги, — прошептала она.
— Мама, не пугай меня, — сердце кольнуло нехорошим предчувствием.
— Сегодня ночью здесь был мой отец, — продолжала она, глядя в пустой угол комнаты, где сгущались тени. — Я не спала. Он стоял в изножье кровати, черный, как провал в земле. Он наклонился надо мной, и от него пахло сырой глиной и старым деревом. Провел ледяной ладонью над моей головой и сказал: «Собирайся, Мария. Саван уже сохнет. Твое время вышло».
Мы часто говорили о том, что ждет нас за гранью. Мама не верила в розовые облака. Она верила в Труд и Порядок.
— В нашем роду все цепляются за жизнь зубами, — говорила она с какой-то зловещей усмешкой. — Хочешь жить долго — не давай смерти застать тебя сидящей без дела. Смерть боится движения.
Тогда мы заключили договор. Жуткий уговор между живым и почти мертвым: когда она «разведает» ту сторону, она вернется. Не во сне — наяву. Она поклялась прийти и рассказать, какова на вкус вечность.
Она умерла в начале сентября. Смерть была странной: она не заснула, она просто замерла с открытыми глазами, будто увидев нечто невероятно тяжелое. На похоронах было подозрительно много людей, которых я никогда не видела. Они стояли молча, в черном, их лица казались серыми масками. Священник, окропляя гроб водой, внезапно побледнел и прошептал:
— Я чувствую здесь такую скорбь... и такую жажду жизни, какой не место среди мертвых.
Вечером того же дня, когда тишина навалилась на дом, я пошла к калитке. Боковым зрением я увидела её. Тень матери, сутулая, в знакомом платке, семенила следом за мной. Я слышала шарканье подошв по гравию.
— Мама! — я резко обернулась.
Пустота. Только холодный ветер качнул сухие стебли цветов. Я металась по саду, заглядывала в колодец, звала ее в темноту, пока не сорвала голос. Но она не пришла. И не приходила годами.
Я начала думать, что за гробом — ничто. Тьма и тишина. Пока однажды в огороде меня не прошила ледяная игла. Сердце сжалось в судороге, я рухнула на ведро, хватая ртом раскаленный воздух. И вдруг... погода изменилась. Птицы смолкли. Наступила мертвая, вакуумная тишина.
Чьи-то пальцы, лишенные тепла, коснулись моих щек. Они пахли землей и тленом.
— Мама?.. — выдохнула я, боясь открыть глаза.
Невидимые ладони медленно скользнули по моей спине. Там, где они проходили, кожа немела от замогильного холода. Боль в сердце исчезла, но на смену ей пришел первобытный ужас. Это была не та мама, которую я знала. Это было нечто, вернувшееся из места, где нет солнца.
Той ночью она пришла в мой сон.
Я стояла в березовой роще, но деревья были белыми, как кости, а небо — цвета запекшейся крови. Со стороны горизонта ко мне бежала женщина. Красивая, молодая, пугающе яркая. Ее щеки пылали неестественным румянцем, а глаза... в них не было зрачков, только сверкающая пустота.
— Доченька, уговор есть уговор, — ее голос звучал сразу отовсюду, вибрируя в моих костях. — Я пришла.
Я рванулась к ней, но невидимая стена, холодная, как лед, преградила путь.
— Не подходи, — улыбка мамы была застывшей, как на посмертной маске. — Мы в разных мирах. Мне долго запрещали, вырывали язык, гасили память, но сегодня я просочилась. Я — это то, что осталось от твоей матери. Здесь мы не живем, мы ждем. Моя память тает, как воск. Скоро меня переделают, сотрут всё, что связывало меня с тобой. Я забуду твоё имя, твоё лицо. Я стану кем-то другим, а старая Мария окончательно сгниет.
По её щеке покатилась слеза — черная, густая капля.
—Скоро я перестану быть твоей матерью. Я стану частью Чего-то Другого. Помни обо мне сейчас, пока я еще помню, что такое «любить». Ибо там, куда я ухожу, этого слова не существует.
Она начала пятиться, растворяясь в кровавом тумане. Ее фигура искажалась, удлинялась, превращаясь в бесформенную тень. Я проснулась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Лицо было мокрым, а в комнате явственно ощущался запах свежевырытой могилы.
Прошли десятилетия. Она больше не снилась. Но иногда, возвращаясь в пустой дом, я чувствую непреодолимое желание обернуться. Мне кажется, что за дверью меня ждет та, молодая, со сверкающей пустотой в глазах. Я шепчу: «Я иду, мамочка», но голос мой дрожит. Потому что я знаю: однажды она действительно придет за мной, чтобы забрать в то измерение, где память — это грех, а забвение — единственная милость.