На сковороде шкворчало второй раз — у крайней котлеты корка уже почернела. Лиза скинула с пальцев масло, сполоснула руки. Из комнаты:
— Лиз, я сорок минут жду. У меня же язва.
И тут позвонили в дверь.
— Витя, открой! У меня плита!
— Это небось к тебе. Я никого не жду.
Лиза вытерла ладони о фартук и пошла открывать. В глазок — мужик с чемоданом на колёсиках, рюкзак за плечом, куртка-аляска. Лицо знакомое. Сначала не разобрала. Потом разобрала.
— Лизо-о-к!
— Серёж?
— А ты кого ожидала, певицу? Мы ж с тобой восемь лет не виделись. Откроешь, или мне на коврике ночевать?
Серёжа. Двоюродный её, из Краснодара. Сын тёти Зины. Виделись последний раз, когда тётю хоронили — шесть лет назад. Постарел. Но улыбка та же.
— Серёж, я тебя…
— Та я ж писал, родная. В понедельник на пятидневку, а вышло раньше — освободился во вторник.
— У меня телефон с прошлой недели глючит, не всё доходит…
Из кухни тянуло гарью. Лиза кинулась туда, по дороге крикнула:
— Заходи, заходи, разувайся!
Виктор вышел из комнаты. Без рубашки, в трениках, с пультом в руке. Глянул на чемодан, как будто тот ему лично должен был.
— Это кто?
— Серёжа, мой брат двоюродный. Из Краснодара. Помнишь, на свадьбе Ани был?
— А-а, было дело. — Виктор протянул руку. — Привет.
— Здарова, Виктор. Я тут на пять дней, в Москве дела одни. Лизок, я тебе писал, та видать не дошло.
— Лиз, ты в курсе была?
— Не была я ни в чём в курсе! — крикнула она с кухни, выкладывая котлеты на тарелку. — Серёж, ты, главное, проходи.
— Лиз, у нас тут пять дней… — Виктор протянул, — а у меня вообще-то аврал.
— Я не помешаю, Витя, — Серёжа уже стягивал кроссовки. — Я с утра до ночи в городе. Только переночевать, да и за всё заплачу — кофе, продукты, на сковородку какую.
— На сковородку нормально, — пробурчал Виктор и ушёл в комнату.
Лиза подскочила к Серёже:
— Серёж, ты прости, я просто…
— Та шо ты, Лизок. Я ж сразу понял — забыла. Я сам забыл уточнить. — Он поставил чемодан в угол. — Ты иди к плите, я тут себя сам устрою.
Она пошла, кивая. Сердце колотилось. Не от радости — от того, что в её отрепетированный за двадцать пять лет вечер вошёл человек извне, и теперь всё нужно собирать на ходу.
Сели ужинать втроём.
Серёжа умылся, переоделся в свитер. Сел за стол, увидел, как Лиза накладывает Виктору тарелку — три котлеты, картошка, помидор солёный — а себе оставляет одну подгоревшую и полкартошины.
— Лизок, шо ж ты себе?
— Да я наелась, пока готовила.
— Та ладно, наелась она. Дай сюда. — Он переставил подгоревшую котлету себе, а ей подвинул целую. — Я покрепче, я подгоревшую съем.
Виктор посмотрел поверх тарелки.
— Серёг, ты её не балуй. Она у нас ленивая, а ты ей внимание — она на следующей неделе вообще к плите не подойдёт.
Серёжа жевал. Не сразу ответил. Потом сказал спокойно:
— Витя, а у вас в Москве так шутят, или это вы конкретно так?
— Чего? — Виктор поднял бровь.
— Та нет, ничего. Просто у нас на Кубани не принято. Жена в доме — это ж золото. У меня покойница так и говорила: муж жену хвалит — сам себе жизнь продлевает.
— У вас на Кубани, может, и так. А у меня тут — реальность. — Виктор отрезал себе хлеба. — Реальность, Лиз, требует пинка иногда. Иначе всё развалится.
Лиза смотрела в тарелку. Проглотила, не разжёвывая.
— Витя, я не ленивая.
— Да я ж шучу. Серёг, ты не серьёзничай.
Серёжа кивнул. Но как-то так кивнул — будто галочку поставил.
После ужина Лиза стала собирать тарелки. Серёжа встал.
— Лизок, давай я мою.
— Сядь, чего ты.
— Та я с утра в поезде. Меня после поезда лучше нагрузить, чтоб тело шевелилось.
— Серёг, не балуй её, она и сама помоет, — Виктор уже включил телевизор.
— Витя, я не её, я себя. — Серёжа взял полотенце. — Лиз, ты вытирай, я мою.
Они стояли у мойки рядом. Виктор в комнате прибавил звук — там Якубович что-то кричал про букву «ы». Серёжа тихо сказал:
— А помнишь, у бабы Кати на даче ты мне всегда говорила «ты моешь, я вытираю», и наоборот не давала?
— Помню. Ты тогда тарелку разбил. Голубую с золотым.
— Та ладно, я разбил? Это мой грех на всю жизнь?
— Их три осталось. Бабка плакала.
— Помню. — Серёжа потёр лоб. — Лизок, а как они там, в деревне?
— Какие они?
— Ну, вообще. Дом, баба Катин. Я ж тебе и приехал, кстати. У меня к тебе дело по нему. Завтра расскажу, ладно? Сегодня уже не до этого.
Утром Лиза проснулась раньше всех. Поставила тесто на оладьи. Когда тесто подошло, в кухню зашёл Серёжа — в трико, в футболке, заспанный.
— Чем пахнет? Не може быть.
— Может.
— Лизок! Оладьи бабкины?
— Они самые. Только сметаны нет, у нас Витя её не любит.
— Шо значит не любит, я люблю. Я в магазин выскочу.
— Серёж, ты тапочки надень, у нас холодно в подъезде…
Он уже надевал куртку поверх трико. Через десять минут вернулся с пакетом — сметана, мёд, банка варенья вишнёвого.
— Праздник у нас, или шо.
Лиза налила первую оладушку на сковороду. Они стали пышные, как она и помнила у бабушки. Серёжа стоял рядом и смотрел.
— Слушай, ты чего смотришь?
— Та я смотрю, как ты ловко. У моей Оли никогда такие не получались, она расстраивалась.
— А Оля как?
Серёжа помолчал.
— Уже три года, Лиз.
— Ох, Серёж. Прости.
— Та чего прости. Я же тебе писал. На похороны не звал, никого не звал, мать сама уже…
— Я думала, ты сюда приедешь когда-то.
— Та вот, приехал. — Он улыбнулся. — Только ты переворачивай, а то горит.
В этот момент в кухню зашёл Виктор. Зевнул, потянулся.
— Опять оладушки? Лиз, я ж тебе говорил, я с утра овсянку.
Серёжа повернулся:
— Витя, ты шо, оладьи в обиде есть?
— Нет, я просто говорю. Лиз, я ж два месяца говорил, что мне с утра овсянку.
— Я и овсянку сделала, — Лиза кивнула на кастрюлю. — Я и то и другое.
— Ну тогда ладно. — Виктор сел.
Серёжа намазал на оладушку сметаны, добавил варенья, поставил тарелку перед Лизой.
— На, родная. Остыло, пока ты на нас всех набрасывала.
Виктор посмотрел.
— Серёг, ты её опять. Она ж от похвалы вообще зазнается.
Серёжа подставил Виктору тарелку — пустую.
— Вить, тебе сметаны положить, или ты сам?
Виктор взял ложку. Молча.
После завтрака Серёжа достал из чемодана чёрную папку.
— Лизок, я ж по делу. Давай к столу.
Лиза села. Виктор тоже подсел — нюх на бумаги у него работал.
— Бабушкин дом в Окатове. Помнишь?
— Ну как не помнить.
— Бабушка умерла в две тысячи четырнадцатом. Дом и двенадцать соток были оформлены на неё. По наследству — твоей маме и моей маме, по половине.
— Ну да.
— Твоя мама в две тысячи семнадцатом умерла. Документы у тебя?
— На квартиру оформляла. И на её сберкнижку.
— А на бабушкин дом?
— Серёж, я туда не ездила лет десять. Я и не помнила про него.
— Вот. Ты её половину не оформила. Срок прошёл. Но это решаемо — через суд, восстановим. Соседка моя, Любка, юрист, она такими делами и занимается. Дешевле, чем в Москве, и быстро.
Виктор сразу вмешался:
— Подождите. Получается, у Лизы в собственности половина дома?
— По закону — да. Если оформить.
— А вторая половина чья?
— Моя. Я свою через нотариуса прошёл, после маминой смерти.
— А-а. — Виктор откинулся на стуле. — Так это ж недвижимость. Лиз, ты в курсе была?
— Ну была, но я не думала…
— Ты не думала. — Виктор посмотрел на потолок. — Серёг, а сколько примерно стоит сейчас в Окатове? Я там лет пятнадцать не был.
Серёжа не сразу ответил.
— Витя, я ж не за этим приехал.
— Ну так а сколько?
— Та ну, в районе полутора миллионов целиком. Оно ж к Селижарово близко, а там дачники, москвичи. Половина — миллион, плюс-минус.
— Миллион. — Виктор повторил с удовольствием. — Лиз, ты слышишь?
— Слышу, Витя.
— Ну вот тебе и наследство нарисовалось. Серёг, ну ты молодец, что привёз. Сейчас всё оформим — и в дело.
— Какое в дело? — спросила Лиза тихо.
— Ну продадим, какое. Машина у нас пятнадцатилетняя, Аньке отпуск нормальный давно обещали, у меня на даче забор гниёт. Ты ж не собираешься туда ездить?
— Я не знаю, Витя. Я даже не видела дом сто лет.
Серёжа сложил папку.
— Лиз, ты сначала съезди посмотри. Это ж бабкин дом. Ты там лето каждое жила.
— Когда мне ехать, у меня на работе год закрывают.
— Да съездим, посмотрим — на выходных, — Виктор уже планировал. — Серёг, ты ж на машине? Поехали в воскресенье.
— Ага. Ну, можно.
В воскресенье Лиза не поехала. У неё отчётный квартал, она к понедельнику готовила сводную. Виктор встал в семь, побрился, надел чистую рубашку под куртку — как на смотрины.
— Лиз, ты ж точно с нами не?
— Витя, я не могу. Я уже сказала.
— Ну, тогда мы с Серёгой вдвоём. Мы там пощупаем, посмотрим. Я тебе всё расскажу.
Они уехали в восемь. Лиза села к ноутбуку — цифры плыли, она набирала и стирала. Стирка крутилась в фоне, она перебирала бумаги.
К шести вечера в дверь зазвонили — Виктор забыл ключи. Вошёл с Серёжей, в грязных ботинках по самую щиколотку — там у них в апреле каша на дороге.
— Лиз, — Виктор прямо в ботинках в комнату. — Лиз, ты не представляешь.
— Витя, ботинки.
— А, да. — Он скинул их. — Лиз, дом в порядке. Серёга мне говорит, шифер ещё лет пять простоит. Печка живая. Сруб крепкий — баба Катя ж не дура была, дед сруб ставил из лиственницы. Двенадцать соток к речке покатом. Соседка дом продала на той неделе — Серёг, сколько?
— Миллион семьсот, — отозвался Серёжа из коридора. — Целый, правда. У неё ещё баня была.
— Лиз, ты понимаешь? Минимум миллион за половину. Сергей же говорит, цены идут вверх, дачники атакуют. Нам надо оформлять и продавать. Аньке отпуск, на машину, нам с тобой в Сочи как нормальным людям…
— Подожди. — Лиза отложила ноутбук. — Витя, я хочу сначала сама посмотреть.
— Да что там смотреть? Я тебе говорю — дом крепкий.
— Витя, это бабушкин дом.
— Ну и что? Бабушки твоей нет двенадцать лет. Что он стоит, простаивает? Печку никто не топит, мыши там бегают.
Серёжа разулся, прошёл на кухню. Сел.
— Витя, это её дело. Подождёт пара недель, ничего не упадёт.
— Серёг, ты-то что встреваешь? — Виктор резко обернулся.
— Я не встреваю. Я говорю — там дом, который ей дорог.
— Дорог. — Виктор фыркнул. — Лиз, тебе дорог?
— Да.
— Двенадцать лет тебе дорог, а в гости ты не ездила. Я тебя одну там видел сколько раз? Ноль.
Лиза помолчала.
— Витя, я устала. Я подумаю.
— Чего тут думать-то? Серёга специально приехал, бумаги привёз. Ну ты как маленькая.
— Я подумаю.
Виктор посмотрел на неё, на Серёжу. Потом плюнул, ушёл в комнату. Включил телевизор — погромче, чтобы было слышно.
Серёжа тихо:
— Лизок, ты это. Не суетись. Сама решишь.
— Серёж.
— А?
— А ты бы продал?
— Я свою не продал. Моя — она моих родителей и бабкина. Я туда езжу. Картошку посадил в этом году.
— А у меня… не знаю. Я туда уже забыла дорогу.
— Ну вот и съезди. Перед тем как решать — съезди.
Через час Виктор вышел из комнаты с пакетом мусора.
— Я в подъезд. Подышать.
Дверь захлопнулась. Серёжа в этот момент сидел в комнате, тихо разговаривал с матерью соседки про юриста. Лиза же вспомнила, что у неё в коридоре стоит свой пакет — забыла, когда возвращалась с работы. Взяла его, открыла дверь, шагнула к мусорке — и остановилась.
Виктор стоял на лестничной площадке, у мусоропровода, телефон у уха.
— Толь, ну ты слышал, говорю. У бабы наследство нарисовалось. Та не у тебя, у моей. Брат её привёз, племянник, не помню, вроде брат. Дом в Тверской, миллионов на полтора-два потянет.
В трубке что-то отвечали.
— Та шо ты, я уже всё посмотрел. Она ноет — посмотрю, посмотрю. Ну пускай посмотрит. А продавать всё равно я буду.
Опять трубка.
— Та не паникуй ты. Куда она от меня денется в свои сорок восемь? Кому ещё нужна-то? Я скажу — продадим. Не первый раз. Помнишь, тёщину дачу как мы с ней делили? Я тогда тоже её сначала уговорил, а потом просто сделал.
В трубке смех.
— А я тебе и говорю. Ладно, давай. Машину уже подобрал, в среду мне Сашка скинет варианты.
Виктор положил телефон в карман и развернулся. Лиза успела отступить за угол — у самой двери. Он прошёл мимо, не заметив. Дверь хлопнула — за ним.
Лиза стояла. С пакетом мусора в руке. Минуту, две. Потом всё же дошла до мусорки, бросила пакет. Вернулась в квартиру.
Серёжа уже стоял в коридоре — собирался ставить чайник.
— Лизок, ты чего такая?
— Ничего. Ничего, Серёж.
Он посмотрел внимательно.
— Шо случилось?
— Ничего, говорю.
— Лиз.
— Серёж, я пойду полежу. Голова.
Она ушла в спальню, легла. Лицом к стене.
Серёжа постоял минуту в коридоре. Потом ушёл в кухню. Стал чистить картошку — на ужин. Молча.
Виктор вернулся через двадцать минут, уже без пакета.
— А чего темно? Лиз?
— Спит, — отозвался Серёжа от плиты. — Голова у неё.
— А-а. — Виктор зашёл, посмотрел в холодильник. — Серёг, чего ты тут возишься, она встанет, сделает.
Серёжа повернулся, держа в руке нож.
— Витя, а можно вопрос?
— Ну.
— Ты её любишь?
Виктор хмыкнул.
— Серёг, ты о чём вообще. Двадцать пять лет вместе, чего тут любишь.
— Я ж спросил, любишь или не любишь.
— Ну да. Обычное дело. А чего?
— Та ничего. Просто спросил.
Виктор посмотрел на него — не понял, к чему. Открыл холодильник, достал банку огурцов.
— Серёг, ты заходи в комнату, я там фильм поставил. Что встал в пол-оборота.
— Я картошку, я сейчас.
— Ну как хочешь.
Виктор ушёл в комнату. Серёжа постоял у плиты. Потом снова взялся за нож.
Лиза проснулась ночью. Часы показывали три. Виктор спал рядом, лёжа на спине, дышал ровно. Иногда посвистывал.
Она лежала. В темноте над её головой висел светильник — Виктор её к третьей годовщине свадьбы подарил, ещё в той, первой их съёмной. Лиза тогда обрадовалась — потому что не пылесос. Пылесос он подарил на тридцатилетие. А на сорок — мультиварку. И футболку, которую сам выбрал, с надписью «Лучшая хозяйка». Шутил год.
Куда она от меня денется в свои сорок восемь.
Она повернулась. Виктор не проснулся.
В свои сорок восемь — это не сорок восемь. Это про то, что её время кончилось. Что у неё нет кому открыть дверь, кроме него. Что ему не страшно говорить про неё чужому мужику в трубку, потому что — куда.
А если есть куда?
Она встала, тихо дошла до кухни. Серёжа спал в гостиной, на разложенном диване. Из кухни ничего не было видно — она просто села к столу, в темноте, на табурете. Просидела до пяти. Потом встала, поставила чайник.
Серёжа проснулся в шесть. Заглянул на кухню.
— Лизок, ты чего тут?
— Не сплю.
— Из-за чего?
Она помолчала.
— Серёж, ты сегодня уезжаешь?
— Вечером. Я ж говорил.
— Поехала бы я с тобой.
Серёжа сел.
— Куда?
— В Окатово.
— Лиз, у тебя ж работа, отчёт.
— Я отгул возьму. Не сегодня. В пятницу.
— Одна поедешь?
— Одна.
Серёжа кивнул.
— Я ключ оставлю. И записку Любке-юристу напишу, она тебе позвонит. Лиз?
— А?
— Шо случилось вчера?
Лиза посмотрела на него.
— Я в подъезде стояла, когда Витя по телефону говорил.
— А-а.
— И что мне говорил, я уже двадцать пять лет не слышу. Я слышу, как он другому говорит — по правде. Без меня.
Серёжа молчал.
— Серёж, ты не подумай. Я не из обиды. Просто я… я сидела, и мне даже не плохо стало. Мне стало пусто. Это что значит?
— Лиз, я тебе не врач. Я тебе скажу, что баба Катя про такое говорила.
— Что?
— «Каждому человек бог корзинку даёт. У кого орехи, у кого яблоки. Главное — свою корзинку с чужой не путать».
— Помню эту присказку.
— Ну. Ты в чужой роешься. И думаешь, шо там твоё. А там — чужое. Уже двадцать пять лет.
Серёжа уехал вечером. Виктор подвёз его до вокзала. Лиза стояла у двери, обнимала Серёжу.
— Серёж.
— Шо?
— Спасибо.
— За шо? Я ж только бумаги привёз.
— Спасибо, что увидел.
Он прижал её, потом легонько оттолкнул.
— Лизок, ты только не спеши. Поезжай в пятницу. И помни. Корзинка.
— Помню.
Дверь закрылась. Виктор вернулся через час, бросил куртку на стул.
— Ну, уехал. Серёга нормальный мужик, только язык у него длинный. Лиз, давай в пятницу поедем в риелторскую, я тут одну нашёл.
— Витя, я в пятницу занята.
— Чем?
— Я отгул беру.
— Зачем?
— Поеду в Окатово.
Виктор посмотрел.
— Ты ж сказала, что туда не хочешь.
— Я сказала, что подумаю. Я подумала. Я еду.
— А я с тобой?
— Я одна, Витя.
— Одна? Ты что, водить умеешь? Электричкой? Ты с ума сошла, там грязь по колено, апрель.
— Я в сапогах.
— Лиз, давай я с тобой. Раз тебе так надо — давай. Я отпрошусь.
— Витя, я одна.
— Зачем одна?
— Потому что одна.
Виктор постоял. Потом резко:
— Слушай, ты чего-то выкаблучиваешь последние дни. Это Серёга твой накрутил?
— Нет.
— А что?
— Ничего.
— Лиз, ты вообще в порядке? Может, к врачу?
— В порядке.
— Слушай, я не понял. Мы ж договорились — продаём.
— Мы не договорились. Ты сказал. Я подумаю.
— Лиз. — Виктор сел на табурет. — Лиз, ты со мной так не разговаривай. Я двадцать пять лет с тобой, мы всё вместе решали.
— Мы.
— Что — мы?
— Ничего, Витя.
— Так. — Виктор встал. — Ладно, поезжай. Только потом не жалуйся, что я тебя не предупреждал. Дом этот развалится через два года, и продавать ты его будешь за копейки. Я тебе говорю.
Он ушёл в комнату. Лиза постояла на кухне, помыла его чашку. Потом пошла спать в Анькину комнату — там после её свадьбы пусто стояло. Виктор не возражал. Он, кажется, и не заметил.
В пятницу Лиза вышла из дома в семь утра. В сумке — термос с горячей водой, бутерброд с сыром, ключ от бабкиного дома и тёмно-зелёный платок, который ей мама отдала ещё лет двадцать назад, а она не носила.
Электричка с Ленинградского до Селижарова — шесть часов. С пересадкой. Лиза смотрела на полки в вагоне, на пожилого мужика, который читал газету, на двух девочек с рюкзаками, болтающих про какого-то Артёма. В голове у неё было пусто, но это было хорошее пусто.
На подъезде к Селижарову позвонил Виктор.
— Доехала?
— Почти.
— Лиз, я тут подумал. Может, всё-таки в субботу с тобой поеду? Или ты завтра вернёшься, а?
— Витя, я завтра вернусь. Может быть.
— Что значит может быть?
— Витя, я в окне, плохо слышно.
— Лиз, ты не вешай!
Она нажала отбой. Поезд останавливался.
От Селижарова до Окатова — автобус в одиннадцать пятнадцать. Она еле успела. В автобусе — три бабульки, все её разглядывали. Одна спросила:
— А ты не Катина ли внучка? Лиза?
— Я. А вы?
— Я Тоня. Тоня-почтальонша. Ты меня помнишь? Я тебе телеграмму носила, когда мама твоя позвонила, что бабка слегла.
— Помню. Здравствуйте.
— Куда едешь?
— В дом еду. Бабкин.
— Серёжа сказал, что приедешь. Молодец. У нас тут нынче дачников страсть, все скупают. Ты не продавай. Жалко.
Лиза кивнула.
В Окатове она вышла из автобуса. Шла по главной улице — грязь, апрель, лужи в колеях. Снег уже сошёл, но на обочинах кое-где ещё лежал, серый. В сапогах было нормально. Идти от остановки минут десять.
Бабкин дом стоял четвёртым с краю. Серый сруб, голубые ставни — в детстве были яркие, теперь выцветшие. Серёжа покрасил забор, верно — забор был свежий, светло-зелёный. От калитки к крыльцу — тропинка, видно, что Серёжа ходил.
Лиза достала ключ. Замок туговатый, она крутанула. Дверь открылась со скрипом — звук, который она помнила.
Внутри пахло холодом и пылью, и ещё чем-то — то ли керосином, то ли просто старым деревом. Печка стояла побелённая. Стол накрыт серой клеёнкой. На полке буфета — три голубые чашки с золотым ободком. Те самые. Которые тогда уцелели.
Лиза стояла. Потом медленно сняла куртку, повесила на гвоздь. Гвоздь тот же, бабкин.
Села на табурет у стола.
Часа через три приковыляла соседка — баба Маша, восемьдесят с чем-то лет, в галошах поверх шерстяных носков. Постучала в раму, потом в дверь.
— Лизонька! Я в окне увидела, что у бабы Кати свет.
— Я печку не топила, бабушка Маша. Это лампочка.
— Ой, помню, помню. Ты с косой ходила. Заходи в дом, ты же не сидишь же на пороге?
— Я в доме. Заходите.
Баба Маша зашла, села на ту же кровать, на которой сидела сорок лет назад с Катей.
— Лизонька, я ж вчера Серёжке звонила. Он сказал — приедешь сегодня. А я с утра на дорогу выглядывала.
— Я приехала.
— А где муж твой?
— В Москве.
— Один не поехал?
— Я одна.
— Ну молодец. Знаешь, у меня моего двадцать второй год нет, а всё думаю — съездить бы туда, побывать бы на родине его. Не получается. — Баба Маша вздохнула. — Лиз, ты не продавай. Я знаю, дочка моя говорит, что цены, что москвичи. Не надо. Дом ещё двадцать лет стоять будет, лиственница ж. Серёжа печь топит, он мне говорил, шо если ты не приедешь, он будет беречь дом. Но если приедешь — ты-то поедешь сюда?
Лиза не ответила.
— Лиз, я тебе плакать запрещаю. Я ж не для этого пришла.
— Я и не плачу, бабушка Маша.
— Ну вот. У меня ж там чугунок мясо тушится, я побежала. А ты приходи, как стемнеет, я тебя картошкой накормлю. Не выходи на улицу одна, у нас тут пьяница один из новых, лучше не пересекаться.
— Я переночую тут.
— А печка топится у тебя?
— Я попробую. Серёжа дрова оставил.
— Ну попробуй, попробуй. Только заслонку проверь, у бабы Кати с заслонкой одна история была, она вечно не доводила. А приходи всё равно, я тебе чаю налью.
Баба Маша ушла.
Лиза набрала Серёжу.
— Ты дошла?
— Дошла.
— Печь топишь?
— Сейчас попробую.
— Заслонку проверь сначала.
— Все мне про заслонку говорят.
— Ну так баба Катя ж по молодости угорала, помнишь?
— Помню.
Они помолчали в трубку.
— Серёж.
— А?
— А ты как живёшь без Оли?
Серёжа выдохнул.
— Та живу. Помаленьку. Сначала я не жил, я держался. А потом — стал жить. Тебе-то зачем?
— Просто.
— Лиз, я ж тебе скажу одно. Ты мне сейчас не отвечай. Ты себе ответь. Ты с ним хочешь те годы, что остались, дожить, или себе их раздобыть?
— Я не знаю.
— Ну вот и думай. Только ты, главное, заслонку проверь.
— Серёж.
— А?
— Спасибо за чашки.
— Какие чашки?
— Голубые. Они уцелели. Я думала, ты ту последнюю разбил.
— А, ну та-ту. Это я тогда… — Серёжа засмеялся. — Лизок, я тебе так скажу. Я тогда наврал бабке, шо разбил. А я её спрятал — завернул в газету и в шкаф засунул. Чтоб мы её для себя нашли когда-нибудь.
— И где она?
— Та я уж думал, потерялась. Поищи на верхней полке буфета, за солонкой. Если есть — возьми с собой.
Лиза подошла к буфету. На верхней полке, за солонкой, стоял свёрток в пожелтевшей газете. Она развернула. Чашка. Голубая, с золотым ободком. Целая.
— Серёж.
— Нашла?
— Нашла.
— Ну вот. Корзинка твоя.
— Корзинка моя.
— Ладно, Лизок. Спи. Завтра решишь.
Она положила трубку.
Виктор позвонил ещё четыре раза. Лиза не ответила. На пятый раз сбросила и написала смс: «Витя, я в порядке. Ночую тут. Завтра поговорим.»
Он ответил сразу: «Лиз ну ты совсем. Я волнуюсь. Перезвони.»
Она не перезвонила.
Темнело быстро. Лиза подошла к печке. Заслонка стояла наполовину. Она сдвинула её вверх, до конца. Из вязанки достала четыре полена, сложила колодцем, как помнила. Подсунула газету — ту самую, в которой лежала чашка. Спички бабкины лежали на полке, в жестяной банке из-под чая — высохшие, но горели.
С третьей попытки взялось. Огонь побежал по бересте, защёлкал, поленья начали дымить, потом затрещали. Лиза прикрыла дверцу.
Села на тот же табурет. На столе уже стояли четыре чашки — три с полки и одна, развёрнутая из газеты. Лиза взяла одну. Потом поставила. Потом поправила: чтоб все четыре стояли в один ряд, ободком вперёд.
Постояла над ними. Подкинула в печку ещё полено. Заслонку прикрыла на четверть — как баба Катя учила.
Достала из сумки термос. Налила в чашку с золотым ободком — ту, серёжину. Кипяток. Без чая, без ничего.
Поставила перед собой. Села. Взяла чашку в две руки.
Телефон опять зазвонил. Виктор. Лиза посмотрела на экран. Нажала отбой. Положила телефон экраном вниз на скамью у двери.
Подняла чашку, глотнула. Кипяток обжёг язык. Лиза опустила её, придвинула к остальным трём. Накинула на плечи зелёный платок. Подкинула в огонь последнее полено, прикрыла дверцу плотно.
Села на скамью у печки. И сидела.