Мой дед, Митрофан, не просто писал иконы — он в них жил. В те годы, когда за веру могли лишить не только работы, но и свободы, он, партийный счетовод при свете дня, по ночам превращался в мистика. В его маленькой, пахнущей олифой и сухими травами мастерской всегда царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим пламенем лампад. Дед говорил, что краски для ликов нужно замешивать не только на желтке, но и на молитве, иначе они не «оживут».
Он был добрым человеком, любил гостей и шутки, но иногда, когда он смотрел на написанного им же Архангела, в его зрачках вспыхивал ледяной, потусторонний огонь. Это был взгляд человека, который заглядывал за Завесу и знал, какова на вкус Тьма. Дед Митрофан верил, что сны — это не игра усталого разума, а тонкие трещины в реальности, через которые нечто иное, древнее и голодное, пытается просунуть свои когти. Трижды эти трещины едва не поглотили его самого и всю нашу семью.
Сон первый: Скрежет на краю бездны
Вторая Мировая отгремела, оставив после себя руины и выжженную землю. Деду пришлось покинуть родные места и, забрав бабушку Татьяну и детей, перебраться в приморский Таганрог. Они сняли комнату в старом, приземистом доме у женщины с тяжелым, недобрым взглядом. Дом этот достался ей в наследство, и ходили слухи, что её предки занимались чем-то гораздо более темным, чем просто торговля рыбой.
Денег не было совсем. Дед, днём работавший на заводе, по ночам, при свете луны, строил их собственный дом. Тело его было сплошным узлом усталости, и в тот вечер, едва коснувшись подушки, он провалился не в сон, а в вязкое, черное небытие.
Ему приснилось бескрайнее ночное кладбище. Земля под ногами была жирной, мокрой от неестественной росы и пахла старой смертью. Прямо перед ним зияла свежевырытая яма, края которой осыпались с тихим шелестом. Глубина её казалась бесконечной. Над этой могилой в абсолютном вакууме висел гигантский, ржавый циферблат без цифр. Вместо них на нём были начертаны два слова, от которых веяло первобытным ужасом: «ЖИЗНЬ» и «СМЕРТЬ». Огромный медный маятник скрежетал скребком по металлу, раскачиваясь из стороны в сторону, и каждое его движение отдавалось тупой болью в висках. Стрелка металась между словами, словно взбесившаяся.
Из ледяного тумана, клубившегося вокруг могилы, соткалась фигура. Это была его мать, Пелагея, умершая в муках много лет назад. Её лицо было бледным, как стертая серебряная монета, а в провалах глазниц царила пустота.
— Я пришла за твоей Татьяной, Митрофан, — прошелестел её голос, похожий на шелест сухой листвы по надгробию. — Ей пора занять своё место. Нам тесно там, внизу.
— Не отдам! — вскричал дед, чувствуя, как ледяной холод могилы сковывает его ноги, не давая пошевелиться. — У неё дети! Совсем малые! Как они без матери?!
— А как я вас оставила? — безэмоционально ответила Пелагея. Мертвые пальцы потянулись к его лицу. — Семеро вас было, и ничего, выжили. Выправитесь, Митрофан. Гнилое отпадет, здоровое останется. Будете жить богато, горе притупится, забудете её запах...
Дед взревел. Это был не просто спор — это была яростная, отчаянная битва души за душу. В бреду он проклинал саму смерть, призывал на помощь всех святых, чьи лики писал, звал милицию, грозил адским пламенем. Он кричал так громко, что маятник начал биться о края циферблата, высекая искры.
Он проснулся от собственного крика, задыхаясь. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. В доме стояла звенящая, неестественная тишина. Взгляд деда метнулся к двери. Бабушка Татьяна уже стояла у порога. На ней была накинута старая шаль, и она собиралась выйти во двор, в густую, непроглядную ночную тьму. Зачем — она и сама потом не могла вспомнить.
Дед, не рассуждая, одним прыжком пересёк комнату. Он схватил Татьяну за плечи и с силой, которой в нём не должно было быть, швырнул её обратно, на кровать. Бабушка вскрикнула от испуга, но дед уже навалился всем телом на дубовую дверь.
В ту же самую секунду в толстое дерево двери с той стороны со страшной силой вонзился тяжелый, мясницкий нож. Металл зазвенел. Если бы дед опоздал хоть на секунду, нож прошел бы сквозь бабушку.
За дверью раздался сдавленный ругань и топот. Там стояли тени — знаменитая банда «резчиков», которая ночами вырезала целые семьи ради пары золотых коронок или мешка муки. Они знали, что в доме живут нищие строители, и пришли просто ради забавы и крови. Нож был лишь началом. Они собирались лезть через крышу, чтобы добить всех внутри.
Дед, уже не соображая от ужаса и ярости, выскочил в соседнее окно, которое выходило во двор соседа Феди. У Феди было старое охотничье ружьё. Дед тарабанил в окно, крича нечеловеческим голосом, будто в него вселился сам яростный Архангел с его икон. Федя, проснувшись, зажёг свет и, высунувшись в форточку, дважды выстрелил в воздух. Грохот выстрелов в тишине Таганрога был подобен грому. Бандиты, испугавшись, бросились врассыпную. Другие соседи, разбуженные стрельбой, вызвали милицию, которая удивительно быстро оцепила район и поймала всю банду. При обыске у них нашли вещи из соседних домов, владельцев которых уже не было в живых.
На двери дедова дома навсегда остался глубокий шрам от ножа — метка, напоминавшая о том, как близко была Смерть.
Сон второй: Ожившая бронза и вопль ужаса
Прошли годы. Дед уже был на пенсии, но продолжал писать иконы. Его мастерство стало совершенным, но лики святых на его работах становились всё более суровыми, полными неземной силы. Незадолго до моего рождения он заканчивал большую, в человеческий рост, икону Архангела Михаила, Архистратига небесного воинства. Архангел был изображен в полных боевых доспехах, с огненным мечом в деснице. Дед долго возился с сусальным золотом, и в лучах заходящего солнца меч святого казался неестественно ярким, раскаленным, словно готовым прожечь доску. Уставший до галлюцинаций, дед прилег на старый диван прямо в мастерской и мгновенно провалился в сон.
Ему приснилось, что он стоит перед этой самой иконой. Но краски на доске вдруг начали трескаться и осыпаться, обнажая под собой сияющую, живую плоть и металл. Лик Архангела шевельнулся. Написанные глаза открылись, став глубокими, как космическая бездна, полная далеких, холодных звезд. Тяжелый бронзовый доспех заскрежетал.
— ВСТАВАЙ, МИТРОФАН! — голос не раздался в воздухе, он ударил громом прямо внутри его черепа, заставляя зазвенеть все кости. — ВОССТАНИ И БЕЙ ВРАГОВ СВОИХ! ВРЕМЯ ПРИШЛО!
Дед вскочил с дивана, не понимая, где находится — в мастерской или всё еще внутри сна. Сердце его всё еще содрогалось от гласа Архангела. Одержимый непонятным импульсом, он, не зажигая света, бросился в спальню к бабушке Татьяне.
Они жили на втором этаже, и в спальне стоял густой сумрак. Дед замер в дверях. Бабушка, сидевшая на краю кровати, склонилась над темным, скрюченным силуэтом, который копошился на полу у её ног. В темноте она, ослепшая от старости и страха, приняла фигуру за деда.
— Митенька, иди сюда... что с тобой? Тебе плохо? Опять сердце? Дай, водички принесу... — шептала она трясущимся голосом, протягивая стакан с водой прямо к лицу тени.
Но дед стоял в дверях, живой и невредимый.
— Я здесь, Таня! — крикнул он, и голос его прозвучал неестественно громко, с тем самым металлическим отзвуком, который он слышал во сне.
В ту же секунду «тень» на полу распрямилась, как стальная пружина, отшвыривая бабушкину руку. Это был не дед. Это был вор, матерый грабитель, который пробрался в квартиру через открытый балкон второго этажа. Он охотился за дедушкиными ценными окладами и иконами, которые на черном рынке стоили целое состояние.
Грабитель уже занес руку для удара, но в этот момент он увидел деда Митрофана в дверном проеме. В луче лунного света, упавшем в комнату, старый иконописец показался ему гигантом. Его волосы были растрепаны, глаза горели тем самым потусторонним огнем Архангела, а за его плечами, казалось, клубились темные, крылатые тени. Вор замер, его лицо исказилось в диком, первобытном ужасе. Он вскрикнул — это был вопль человека, который увидел саму бездну, заглядывающую в его душу.
Вор не стал драться. Он вылетел на балкон, спрыгнув вниз с высоты второго этажа, забыв об осторожности, и скрылся в ночи. Бабушка Татьяна долго не могла прийти в себя, повторяя, что вор закричал так, будто увидел за спиной деда Архангела с огненным мечом. После этого случая на балконе появились толстые чугунные решетки, напоминающие тюремные, а дед больше никогда не оставлял окна открытыми. Того грабителя вскоре поймали — он попался на краже у другой жительницы дома. Говорили, что он так и не смог до конца оправиться от того ночного ужаса и навсегда оставил своё ремесло.
Сон третий: Поединок за ржавый будильник
Самый яркий, почти осязаемый вещий сон приснился деду незадолго до моего рождения. У деда была страсть — он коллекционировал старые, сломанные будильники. Он находил в их тиканье пульс уходящего времени и верил, что пока часы идут, жизнь продолжается. Он мог часами сидеть над ними со специальной лупой, чистя механизмы от ржавчины и пыли.
В то время моя мама была на последних месяцах беременности мною. Из-за осложнений ей категорически запретили любые физические нагрузки, она должна была соблюдать строжайший постельный режим. Но мама, будучи невероятной аккуратисткой, не могла терпеть даже пылинки, особенно перед приближающейся Пасхой. Она тайно от деда затеяла генеральную уборку. Дед, не зная об этом, видел свой третий кошмар.
Ему приснилось, что он находится в своей мастерской, но она превратилась в бесконечный зал, уставленный столами с часами. На центральном столе лежали два будильника. Один — большой, сияющий золотом, с чистым циферблатом и звонким, четким ходом, отмеряющим секунды, как удары здорового сердца. Второй — крошечный, покрытый склизкой, черной грязью, с треснувшим стеклом, сквозь которое виднелись замершие, проржавевшие шестерни. Его стрелки не двигались. Этот маленький будильник вдруг задрожал и упал со стола.
В комнату, бесшумно, как тень, вошел покойный отец деда, Стефан. Лицо его было серым, безжизненным, а глаза затянуты белесой пеленой, как у слепого. Он протянул бледную, костлявую руку к маленькому будильнику, упавшему на пол.
— Заберу его, Митрофан, — прошелестел Стефан голосом, в котором не было ни капли тепла. — Всё равно он работать уже не будет. Механизм сгнил, пружина лопнула. Он бесполезен. Я отнесу его Туда, где он и должен быть.
Дед, чувствуя, как от руки отца веет невыносимым, космическим холодом, перехватил его запястье. Кожа покойника на ощупь была как лёд, покрытый инеем.
— Нет! — выкрикнул дед, превозмогая страх. — Я починю его. Я вычищу всю грязь, заменю пружину. Он пойдет, отец! Он должен пойти!
Стефан не уходил. Тени в углах комнаты начали сгущаться, подползая к столу, будто армия теней ждала своего часа. Покойник молча тянул руку, и дед чувствовал, что его силы тают, как воск на огне.
— Нет! — дед яростно схватил маленький, грязный будильник и начал лихорадочно соскребать грязь ногтями, ломая их. Он вскрыл заднюю крышку, и под слоем черноты шестерни вдруг дрогнули. Одна, вторая... Раздался едва слышный, прерывистый щелчок: тик... тик... Стефан, увидев это, медленно растворился в сером тумане, но тиканье маленького будильника осталось в тишине комнаты.
Через три дня мама, решив помыть полы, подняла тяжелое, полное ведро. Через час у неё открылось кровотечение. Врачи больницы, куда её доставила «скорая», лишь развели руками: родовая деятельность началась, остановить её нельзя. Я родилась намного раньше срока — крошечное, синее существо, которое врачи назвали «нежизнеспособным плодом».
Но это было только начало. В роддоме нас обоих заразили страшной инфекцией. У меня начался сепсис. Я была на волоске от гибели. Мама рассказывала, что моё сердечко останавливалось дважды, и врачи уже собирались констатировать смерть, но оно вдруг, вопреки всей логике, начинало биться снова — медленно, прерывисто, как тот сломанный будильник в дедушкином сне. Я выжила, но до пяти лет я была слабым, болезненным призраком ребенка, который не различал вкус еды и едва весил несколько килограммов.
Так сбылся третий сон. Большой, золотой будильник — это моя старшая сестра, здоровая и сильная, её жизнь всегда была четкой и правильной. А маленький, сломанный, грязный будильник — это оказалась я, и моё течение жизни, которое деду удалось вырвать из лап покойного Стефана. С тех пор я верю, что жизнь — это механизм, который можно починить, если за него бороться до конца.