Мою тётю зовут Алевтина. Мы видимся часто, но каждый раз, когда она протягивает мне руку для приветствия, я невольно вздрагиваю. У тёти Али есть дар. Или проклятие — это как посмотреть.
Она с детства «слышит» металл и мёртвые деньги. Стоит ей выйти из дома, как под ноги будто само собой выкатывается тусклое золото или старая, изъеденная временем монета. Тётя Аля называет это «подарками», но вид у этих находок всегда нездоровый: цепочки кажутся узловатыми, как кости, а камни в кольцах блестят мутно, словно бельма.
Однажды я в шутку сказала, что с таким чутьём ей пора искать клады, а не собирать копеечную ювелирку по обочинам. Тётя Аля вдруг замолчала, её лицо осунулось, а в глазах отразился такой холод, что у меня перехватило дыхание.
— Клад я уже находила, — тихо произнесла она. — И до сих пор плачу по нему проценты.
Вот что она рассказала.
В начале семидесятых это было. Я тогда только вышла замуж. Жили мы со свекровью — женщина она была неплохая, но в доме мне всё казалось тесно, душно, будто стены наваливались. Мечтала я о своём угле, о настоящем каменном доме.
Как-то раз застряла я в областном центре: на последний автобус опоздала, а до деревни нашей — пятнадцать вёрст лесом. Лето, вечер, солнце за край неба зацепилось, красное такое, нехорошее. Пошла пешком.
Прошла полпути, присела на поваленное дерево у обочины. И вдруг слышу — в самой чаще ребёнок плачет. Да так надрывно, тонко, как только новорождённые кричат. Сердце у меня упало. В те времена детей в лесу не бросали, мысль одна была: беда случилась, мать в лесу занемогла.
Я кинулась на этот плач. Ломилась сквозь кусты, ветки лицо царапали, а голос всё вёл и вёл вглубь, туда, где мох седой и сосны небо закрывают. Выбежала на поляну, а там — гигантское мёртвое дерево лежит, всё грибами-поганками обросло. Плач доносился прямо из-под ствола.
Я рванулась вперёд, оперлась рукой о трухлявую кору, и вдруг... рука по локоть провалилась внутрь гнилого дерева. Пальцы наткнулись на что-то ледяное и твёрдое.
В ту же секунду плач оборвался. Наступила такая тишина, что я слышала, как кровь в ушах стучит.
Я вытащила из древесины тяжёлую кованую шкатулку, обтянутую скользкой кожей. Огляделась — никого. Ни матери, ни младенца. Только лес стоит, словно затаив дыхание, и смотрит на меня тысячей чёрных глаз-дупел.
Дома шкатулку вскрыли при участковом и свидетелях. Внутри лежали пожелтевшие письма, странные документы на чужом языке, царские червонцы и кулон. Огромный, на тяжёлой цепи, с тёмным камнем, внутри которого будто ворочалось что-то живое. Участковый тогда ещё перекрестился, хоть и партийный был.
Клад оценили. Историческая ценность, государственная доля... Я долго обивала пороги инстанций, требовала свои проценты. В итоге деньги выплатили. Сумма была странная — ровно столько, сколько нам не хватало на постройку дома. Ни рублем больше, ни рублем меньше.
Дом мы построили быстро. Добротный, крепкий. Но знаешь, племянница... с первого дня в этом доме я перестала спать спокойно.
Иногда по ночам я слышу, как в стенах, за самыми кирпичами, кто-то тихо-тихо всхлипывает. По-детски так. А когда в доме тишина, мне кажется, что фундамент нашего семейного гнёздышка стоит не на земле, а на той самой трухлявой коряге.
Дар мой с тех пор и обострился. Я нахожу золото почти каждый день, но никогда не оставляю его себе. Раздаю, выбрасываю, лишь бы избавиться. Потому что я знаю: это не удача. Это лес подбрасывает мне «корм», чтобы я не забывала, чьи деньги пошли на мой дом.
Мистика? Если бы. Каждый раз, когда я нахожу очередную цепочку, я слышу за спиной тот самый короткий, обрывистый детский плач. И я знаю — когда-нибудь шкатулка откроется снова, но на этот раз забирать будут уже у меня.