Сущность человеческая — это ведь не физическая величина.
Ее нельзя измерить строительной рулеткой, вычислить по сложной математической формуле или взвесить на точных аптекарских весах.
Но почему-то она имеет поразительное свойство, сродни газу, мгновенно заполнять собой всё доступное пространство. Оставь крошечную щелочку — и она просочится, выдавив весь кислород.
Знаете, как это обычно бывает?
Сначала это просто невинное «а пустите без очереди, мне только спросить, у меня всего одна справочка».
Потом — непрошеные советы о том, как вам лучше одеваться или воспитывать детей.
И вот вы оглянуться не успеваете, как совершенно чужой, по сути, человек уже по-хозяйски распоряжается в вашей жизни, переставляет мебель в вашем доме и диктует, с какой частотой вам следует дышать.
Я работаю старшей стюардессой.
За пятнадцать лет беспрерывного стажа в небе я видела, кажется, вообще всё, что способна выдать человеческая природа в замкнутом пространстве на высоте десяти тысяч метров.
Я успокаивала пьяных дебоширов, лезущих с кулаками на иллюминаторы.
Уговаривала истеричных дамочек, на полном серьезе требующих немедленно остановить и посадить самолет где-нибудь над Атлантикой, потому что у них, видите ли, невыносимо заложило уши.
Принимала роды и разнимала драки из-за откинутой спинки кресла.
Благодаря своей профессии у меня выработался железобетонный, пуленепробиваемый профессиональный иммунитет к любому неадеквату.
Я умею улыбаться фирменной улыбкой, когда хочется кричать, и говорить спокойным, бархатным голосом, когда внутри всё клокочет.
Но то, что ждало меня на твердой земле после тяжелейшего, изматывающего рейса из Владивостока, умудрилось пробить даже эту, казалось бы, идеальную броню.
Десять часов лету. Турбулентность над Уралом, трое плачущих младенцев в салоне эконом-класса, сломавшаяся кофеварка на передней кухне и пассажир с панической атакой.
Когда мы с мужем Максимом наконец зашли в подъезд нашего дома, я чувствовала себя выжатым лимоном.
Максим специально отпросился с работы и приехал встречать меня в аэропорт на машине, потому что прекрасно знал: после такой смены я физически не способна вести светские беседы.
Единственное, чего я хотела — это скинуть форменные туфли, от которых горели стертые в кровь ступни.
Хотелось принять горячий душ, почесать за ушком нашего гениального серого попугая жако по кличке Рома и упасть лицом в родную, пахнущую свежестью кровать часов на двенадцать минимум.
Но моим мечтам не суждено было сбыться.
Едва ключ щелкнул в замке и дверь приоткрылась, из гостиной тут же донеслось радостное, хлопающее хлопанье больших крыльев.
А затем раздался хриплый, с металлическими нотками, но абсолютно отчетливый вопль Ромы:
— Тревога! Нарушение периметра! Чужие в доме! Ахтунг! Кар-р-раул!
Рома у нас — птица с интеллектом пятилетнего ребенка и характером старого, ворчливого прапорщика.
Он обожает смотреть с Максимом боевики и криминальные сводки, поэтому его словарный запас весьма специфичен.
И его сигнализация сработала не зря.
Как только мы переступили порог, в нос ударил густой, тяжелый, удушливый запах пережаренного на дешевом масле лука.
Он намертво смешался с ароматом чужих, приторно-сладких, тяжелых духов из серии «прощай, молодость».
В нашей светлой, минималистичной прихожей, прямо на белом пушистом коврике, растопырив стоптанные пятки в разные стороны, стояли чужие бордовые туфли.
Максим, шедший позади меня с моим чемоданом, резко остановился.
Я спиной почувствовала, как он напрягся, а когда обернулась, увидела, что челюсть у него моментально стала квадратной от злости.
— Наташ, — тихо, почти одними губами сказал он, помогая мне снять форменный плащ.
— Прости ради бога.
Я вопросительно подняла бровь, чувствуя, как остатки сил стремительно покидают меня.
— Я просто не успел тебя предупредить, телефон сел, пока я ехал в Шарик, — торопливо зашептал муж.
— Меня вчера утром внезапно дернули в командировку на сутки на проблемный объект. Я только собрал сумку, стою с вещами на выход — а на пороге моя мама. Здрасьте, говорит, сыночек, это сюрприз.
— Сказала, что раз я уезжаю, а ты в рейсе, она «любезно присмотрит за пустующей квартирой, чтобы цветы не засохли». Я ее выставить физически не успел, такси ждало внизу, счетчик тикал. Думал, она переночует и уедет к утру.
Из комнаты снова донеслось возмущенное, скрипучее ворчание жако. Рома явно был недоволен компанией.
— Зинаида — вождь индейцев! Спасай печенье! Свистать всех наверх! — выдал наш пернатый охранник.
В этот момент из кухни, словно крейсер из тумана, величественно выплыла Зинаида Аркадьевна собственной персоной.
На ней был надет мой любимый, дорогущий льняной фартук, привезенный из Тосканы.
И этот самый фартук она умудрилась густо заляпать чем-то желтым и откровенно жирным — видимо, тем самым жареным луком.
Лицо свекрови, несмотря на очевидную нелепость ситуации, лучилось тем самым специфическим, непробиваемым самодовольством, которое бывает только у людей, успешно совершивших диверсию в тылу врага и гордящихся собой.
Она всегда считала нашу квартиру отчасти своей, ведь ее покупал «ее мальчик» (правда, забывая, что ипотеку мы платим строго пополам).
— Ой, какие люди! Явились — не запылились! — нараспев пропела она, бесцеремонно вытирая жирные руки о мой итальянский лен.
— А я тебя, Наташенька, только завтра ждала. Что-то ты рано.
— У меня расписание, Зинаида Аркадьевна. Самолеты летают по графику, — сухо ответила я, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать запах духов.
— Ну-ну. — А я тут, детки, вам уют стерегу.
— Максимка-то бросил квартиру, умчался, а я как материнским сердцем чувствовала, что нужен глаз да глаз! Пыль вот вам везде протерла, супчик сварила, вещички перебрала... А то живете, как в гостинице!
— Пыль протерла, дыры протерла! — тут же сымитировал Рома.
Я молча кивнула, подхватила свою дорожную сумку и прошла мимо нее прямо в нашу спальню. Хотелось просто переодеться во что-то домашнее, умыться и выпить воды.
Но, открыв дверцу своего большого платяного шкафа, я замерла, как вкопанная.
Сонливость сняло как рукой.
Мои вещи, которые я маниакально развешивала по цветам, от светлого к темному, были грубо сдвинуты в кучу. Но это полбеды.
Полка с моим нижним бельем зияла явными проплешинами — кто-то самым бесцеремонным образом копался в моих личных стопках, нарушив идеальный порядок, перевернув шелковые комбинации и кружевные комплекты.
Я стояла и смотрела на это безобразие, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
Одно дело — прийти без спроса. Другое дело — рыться в белье невестки.
Я глубоко, со свистом вдохнула воздух через нос, применяя ту самую технику дыхания, которую использую перед выходом в салон для объявления о попадании в жесткую зону турбулентности.
В этот момент в спальню, деловито переваливаясь с лапы на лапу и тихонько цокая когтями по ламинату, зашел Рома.
Он ловко взлетел по покрывалу на спинку нашей кровати, потоптался там, устраиваясь поудобнее.
Затем склонил свою пепельно-серую голову набок, сфокусировал на мне умный желтый глаз и тонким, елейным, абсолютно идентичным голосом Зинаиды Аркадьевны громко, с выражением выдал:
— Ишь ты, цаца какая, шелка накупила! А деньжищи-то, поди, все Максимкины тратит!
— Ой, срам-то какой, Господи прости, кружева одни, ни одних нормальных панталон! Тьфу, бесстыдница!
Я закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладной дверце шкафа.
Значит, наш невероятный умник жако, который запоминает новые эмоциональные фразы буквально с лёту, сидел на шкафу и стал невольным, но очень внимательным свидетелем подробной ревизии моего гардероба.
Скрывать это было нельзя. Оставлять безнаказанным — тем более.
Я взяла из шкафа скомканную свекровью любимую шелковую сорочку, зажала ее в кулаке и, чеканя шаг так, что каблуки впечатывались в пол, вернулась на кухню.
Максим стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро, исподлобья смотрел на мать, которая суетилась у плиты, делая вид, что всё в полном порядке.
— Зинаида Аркадьевна, — произнесла я тем самым моим фирменным, пугающе спокойным, металлическим профессиональным голосом, которым я обычно успокаиваю и рассаживаю по местам обезумевших от страха паникеров на высоте десяти тысяч метров.
Звук разрезал кухонную суету.
— Ваш рейс окончен. Пожалуйста, убедитесь, что вы не забыли свои личные вещи, верхнюю одежду, и немедленно пройдите на выход. Освободите борт.
Свекровь замерла с половником в руке.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она, бросая половник в раковину и театрально хватаясь свободной рукой за область сердца.
— Я вам уют наводила! Я горбатилась тут два дня! Мать родную из дома гонишь, змея подколодная?! Максим, ты слышишь, что она говорит?!
— «Срам какой, кружева одни! Ни одних панталон! Мать родная!» — радостно завопил прилетевший из спальни и усевшийся прямо на мое плечо Рома, идеально, до мельчайших интонаций копируя ее причитания.
А затем добавил уже от себя, командирским басом:
— На выход! Освободите полосу! Покинуть судно!
Услышав свои собственные слова из клюва птицы, Зинаида Аркадьевна побледнела.
Она поняла, что поймана с поличным самым неожиданным свидетелем.
Максим, который до этого момента старался держать нейтралитет, вдруг не выдержал.
Он фыркнул, коротко рассмеялся, прикрыв рот рукой, а потом, резко посерьезнев, шагнул в коридор. Он снял с крючка драповое пальто матери, взял ее бордовые туфли и поставил прямо перед ней.
— Мам, Рома прав.
— Такси я тебе уже вызвал и оплатил через приложение, машина ждет у подъезда. И ключи от нашей квартиры, пожалуйста, прямо сейчас оставь на тумбочке. Я поменяю замок, если понадобится.
— В следующий раз — только по предварительному звонку, за неделю, и исключительно по нашему личному приглашению. И к шкафам Наташи больше не приближайся.
Зинаида Аркадьевна, красная как перезревший помидор от стыда и злости, молча сорвала с себя мой заляпанный фартук, швырнула его на стул.
Кое-как, ломая задники, влезла в свои стоптанные туфли, выхватила пальто из рук сына и пулей выскочила за дверь.
Напоследок она так грохнула металлической дверью, что, казалось, посыпалась штукатурка.
Я тяжело выдохнула.
Максим крепко обнял меня за плечи и виновато уткнулся носом мне в макушку, вдыхая запах авиационного мыла.
— Прости, родная. Больше никаких сюрпризов, обещаю, — тихо сказал он.
— Кур-р-рс на отдых! Отстегнуть ремни! Выдать всем орехи и ром! — бодро скомандовал Рома, перелетая на вешалку для верхней одежды и довольно щелкая большим черным клювом.
Я прижалась к плечу мужа, закрыла глаза, слушая воркование нашего пернатого защитника.
И поняла, что, несмотря на жесткую посадку, наш семейный полет, наконец-то, снова проходит в штатном режиме.