Когда Дима уходил, он сказал, что я «перестала быть интересной».
Именно так. Не разлюбил, не устал, не нашёл кого-то лучше — хотя всё это тоже было правдой. Нет. Я перестала быть интересной. Как книга, которую уже прочитал и поставил на полку.
Я тогда стояла у плиты, помешивала суп и почему-то подумала: надо выключить огонь. Потом выключила. Сняла фартук, повесила на крючок. Села за стол.
— Понятно, — сказала я.
Он, кажется, ждал другого. Слёз, наверное. Или крика. Он всегда любил, когда я кричу — говорил, что в такие моменты во мне «просыпается жизнь». Весело, что и говорить.
— Это всё? — спросил он.
— Суп на плите, — ответила я. — Выключен. Не забудь поесть.
Он ушёл в тот же вечер. Собрал два чемодана — я потом обнаружила, что прихватил мой любимый плед, тот, с оленями, который мама привезла из Финляндии. Ну и ладно. Пусть греется.
Ей было двадцать шесть. Я узнала случайно — общая знакомая прислала голосовое сообщение с таким придыханием, будто сообщала о чём-то невероятном. Двадцать шесть, фитнес-тренер, волосы как в рекламе шампуня. Я посмотрела её страницу в соцсети — один раз, больше не заходила. Хватило.
Мне тогда было тридцать девять.
Первые недели я работала. Много, почти без остановки. Я редактор в небольшом издательстве, работа такая, что можно уйти в неё с головой и не выныривать месяцами. Я и не выныривала. Брала дополнительные рукописи, засиживалась до часу ночи, пила кофе чашками по шесть в день — подруга Зоя говорила, что я скоро начну светиться в темноте.
— Тебе надо поплакать, — сказала она мне как-то в марте, когда пришла с вином и обнаружила меня за ноутбуком в десять вечера.
— Некогда, — ответила я. — У меня дедлайн.
— Ната.
— Зоя.
Она всё-таки осталась, и мы выпили вино, и я не плакала. Наверное, просто не умею красиво. Зоя умеет — у неё слёзы текут изящно, по одной, как в кино. У меня сразу краснеет нос и я начинаю икать. Нет уж.
Развод оформили через четыре месяца. Дима не торговался — ни за квартиру, ни за что-либо ещё. Квартира осталась мне. Я думала, это великодушие, потом поняла: просто у неё своя была, больше и новее. Что ж.
Жизнь, как ни странно, продолжалась.
Я сделала ремонт в спальне — выбросила нашу кровать и купила новую, с высоким изголовьем, какую хотела давно. Поставила у окна кресло. Развела столько цветов, что соседка снизу однажды спросила, не открыла ли я оранжерею. Записалась на курсы итальянского — давняя мечта, до которой всё не доходили руки.
Quando sei libera? — спрашивал преподаватель.
Sempre, — думала я про себя. Всегда.
На работе меня повысили. Не сразу, через год с небольшим — я стала ведущим редактором, получила своих авторов, своё маленькое королевство из рукописей и правок. Это было приятно. По-настоящему, без натяжки.
Дима изредка писал — по делу, насчёт каких-то бумаг, потом по поводу маминого дня рождения (его мама меня любила, моя его — нет, и обе оказались правы по-своему). Я отвечала коротко и вежливо. Мы оба делали вид, что всё нормально, потому что так и было — нормально, просто по-другому.
Прошёл год. Потом второй.
На втором году я познакомилась с Антоном. Не то чтобы роман — скорее дружба с лёгким налётом чего-то большего, которая так и не переросла ни во что определённое. Он был архитектор, разведён, с дочкой семи лет, много говорил о проектах и мало — о себе. Мы ходили на выставки, иногда ужинали. Я не торопила. Он, кажется, тоже.
В конце второго года он уехал в Петербург — предложили большой проект, отказываться было глупо. Мы попрощались легко, без надрыва, как умеют прощаться только те, у кого было что-то хорошее, но не было чего-то главного.
— Ты странная, — сказал он на прощание. — В хорошем смысле.
— Знаю, — ответила я.
К третьему году я уже вполне привыкла к своей жизни. Не в смысле «смирилась» — а именно привыкла, как привыкают к удобным туфлям, которые сначала жмут, а потом становятся самыми любимыми. Утром — кофе у окна, цветы, тишина. Вечером — книга или сериал, как захочу. По выходным — Зоя или её муж Петя, который готовит изумительный плов и рассказывает анекдоты, от которых смешно только ему, но это по-своему трогательно.
Итальянский я не бросила. Уже читаю несложные тексты.
И вот в один обычный октябрьский вечер, когда я сидела в кресле с рукописью и остывшим чаем, позвонил Дима.
Номер я не удалила — зачем, если не беспокоит. Посмотрела на экран секунды три. Взяла трубку.
— Привет, — сказал он.
Голос был какой-то другой. Не плохой, просто — другой. Тише, что ли.
— Привет.
— Ты не занята?
Я посмотрела на рукопись. Автор писал про любовь так, будто никогда её не видел — сплошные «трепещущие сердца» и «пылающие взгляды». Я как раз собиралась всё это вычеркнуть.
— Не особо, — ответила я.
— Мне нужен совет. Я знаю, что это странно звучит. Но я не знаю, к кому ещё...
Я переложила рукопись на подлокотник. Вот это уже интересно.
— Говори, — сказала я.
Он помолчал секунду. Потом ещё.
— Она беременна, — сказал он наконец. — И говорит, что не хочет рожать. А я... я хочу этого ребёнка, Ната. Я очень хочу. И не знаю, что делать.
Я смотрела в окно. За стеклом качались ветки старого тополя, октябрь срывал с него последние листья.
— И ты звонишь мне, — произнесла я медленно.
— Да.
Внутри что-то ёкнуло. Не боль — что-то другое. Что-то, чему я пока не могла подобрать название.
— Хорошо, — сказала я. — Слушаю.
И он начал говорить.
Говорил долго — минут двадцать, наверное. Я не перебивала. Слушала, как он рассказывает про Алину — так её звали, я теперь знала имя — про то, как она с самого начала говорила, что не готова к детям, а он думал, что это пройдёт, что она передумает, что всё изменится. Про то, как они ругаются уже третий месяц. Про то, как он чувствует, что стоит перед выбором, который не должен делать в одиночку, но делает.
— Я понимаю, что прошу о странном, — сказал он под конец. — Но ты всегда умела думать ясно. Даже когда всё летело кувырком.
— Это комплимент?
— Да.
Я встала, прошла на кухню, поставила чайник. За окном совсем стемнело.
— Дима, — сказала я. — Ты хочешь, чтобы я тебе сказала что делать?
— Нет. Просто... поговори со мной. Как раньше.
Как раньше. Милое дело.
Я налила кипяток. Смотрела, как поднимается пар.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда скажи мне одну вещь. Только честно.
— Что?
— Ты любишь её?
Пауза была достаточно длинной, чтобы всё понять.
— Я не знаю, — сказал он.
И вот тут я почувствовала это «что-то», которому не могла подобрать название. Оно оформилось, стало ясным и почти осязаемым.
Это была жалость.
Не злорадство — нет, совсем нет. Настоящая, тихая жалость к человеку, который три года назад ушёл искать что-то яркое и живое, а сейчас стоит где-то в темноте и не знает, что делать с собственной жизнью.
— Слушай, — начала я, — я могу тебе сказать кое-что важное. Но не знаю, захочешь ли ты это слышать.
— Говори.
— Подожди. Сначала я должна тебе кое-что рассказать. Про себя. Ты не знаешь одну вещь, которая... в общем, это меняет разговор.
— Что за вещь?
Я сделала глоток чая.
И тут мой телефон завибрировал — второй вызов. Я посмотрела на экран.
Звонила Зоя. А у Зои не бывает случайных звонков в десять вечера.
Но то, что Ната собиралась рассказать Диме — он не мог даже предположить. И именно это изменит всё, что он думал о прошлых трёх годах.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →