Папа ушел в среду. Тихо, во сне, как говорят врачи — «без мучений». Я не знаю, утешает ли это. Наверное, должно. Но когда мне позвонила мама и голос у неё был такой — ровный, странно ровный, — я просто села на пол прямо в коридоре, не снимая пальто.
Так и сидела минут десять.
Потом встала, вызвала такси и поехала к родителям. К маме. Уже просто к маме.
Первые три дня — сплошное движение. Ритуальное агентство, документы, звонки родственникам, которых я не видела лет пятнадцать. Двоюродная тётя Рая приехала из Воронежа с пирожками и немедленно начала распоряжаться на кухне. Мама ходила за ней следом и кивала. Я смотрела на них обеих и думала: это хорошо. Пусть тётя Рая командует. Пусть мама кивает.
Главное — не думать.
Похороны прошли как в тумане. Я держала маму под руку. Она не плакала — только губы были плотно сжаты, и я знала: это её способ держаться.
После — поминки, гости, «он был хорошим человеком», «такой добрый», «всегда поможет». Я слушала и соглашалась. Папа и правда был хорошим. Простым, надёжным, своим. Работал инженером на заводе тридцать лет, по выходным ходил на рыбалку, очень любил советские комедии и никогда не повышал голос.
Что ж, теперь это всё — прошедшее время.
На пятый день тётя Рая уехала. Мама попросила меня остаться ещё немного — и я осталась. Взяла отгул на работе, сказала мужу, что нужна здесь. Он понял.
Вот тогда и началось.
Мама попросила разобрать папины вещи. Не сейчас, сказала она, не сегодня. Но надо. Я сказала — хорошо, я займусь.
Занялась я этим на следующее утро, пока мама спала.
Папин шкаф — это была отдельная история. Он никогда не выбрасывал ничего. Старые записные книжки, значки с советских времён, какие-то технические журналы за восемьдесят девятый год. Я складывала вещи аккуратно, стопками. Что-то — в пакет для раздачи, что-то — оставить.
Руки работали сами. Голова была где-то далеко.
На дне шкафа, под стопкой старых свитеров, лежала обувная коробка. Я её раньше не видела — она была задвинута в самый угол, прикрыта каким-то старым пиджаком.
Я вытащила её, поставила на кровать.
Внутри не было ничего особенного. Папины документы — диплом, военный билет, ещё какие-то бумаги. Старые фотографии — я их отложила маме. И в самом низу, под всем этим, — сложенный вчетверо тетрадный листок.
Я развернула.
Почерк папин — я бы узнала его из тысячи. Крупный, чуть наклонённый вправо, буква «д» всегда с петелькой.
«Катюша. Если это читаешь — значит, я не успел рассказать. Прости за главную ложь нашей семьи».
Я перечитала. Потом ещё раз.
Потом просто опустила листок на колени и уставилась в стену.
Главная ложь нашей семьи.
Весело, что и говорить.
Я сидела на папиной кровати, держала в руках тетрадный листок и соображала — медленно, как в киселе, — что это вообще такое. Что за ложь? Какая ложь? У нас была самая обычная семья. Мама, папа, я. Дача, рыбалка, советские комедии.
Что он имел в виду?
Записка была короткой. Это была только первая строчка. Внизу — «продолжение на обороте». Я перевернула.
Там было написано: «Позвони Сергею Андреевичу Громову. Он всё объяснит. Его номер ты найдёшь в моей записной книжке — синяя, в правом кармане старого пиджака. Это важно. Не откладывай».
Синяя записная книжка. Правый карман. Старый пиджак.
Я медленно встала и подошла к стопке вещей, которую только что разобрала. Пиджак был там — тёмно-серый, давний, я его помнила с детства. Сунула руку в правый карман.
Книжка была там. Потрёпанная, с засаленными краями.
Я нашла на букву «Г». Громов Сергей Андреевич — и номер телефона. Рядом — приписка папиным почерком: «Он знает».
Руки у меня чуть дрожали. Я сама не заметила когда.
Кто такой Громов? Я никогда не слышала этого имени. За всё своё детство, за все тридцать восемь лет — ни разу. Папа никогда не упоминал никакого Сергея Андреевича.
Я вышла на кухню, поставила чайник. Надо было подумать.
Ладно. Что я знаю? Папа оставил мне записку. Намеренно — он положил её так, чтобы я нашла при разборе вещей. Значит, он хотел, чтобы я это прочитала. Значит, он не случайно промолчал при жизни — он откладывал. Ждал чего-то. Или не мог.
Главная ложь нашей семьи.
Я налила чай и попыталась вспомнить хоть что-нибудь странное. Какие-то моменты, которые казались тогда незначительными. Папа, который вдруг замолкал в середине разговора. Мама, которая иногда смотрела на меня — вот так, чуть дольше обычного. Как будто хотела что-то сказать и не говорила.
Нет. Я не находила ничего. У нас была нормальная семья.
Или я просто не замечала?
Мама появилась на кухне около десяти. Посмотрела на меня — и сразу что-то почувствовала, я видела по её лицу.
— Ты что нашла? — спросила она.
Я не сразу ответила. Смотрела на неё и думала: она знает? Она знает про эту ложь?
— Папины документы разбираю, — сказала я наконец. — Всё в порядке.
Мама кивнула и взялась за чайник. Но я заметила — руки у неё тоже не очень твёрдые.
Вот именно.
Я вернулась в комнату, взяла телефон и уставилась на номер Громова.
Звонить или нет? Незнакомый человек. Неизвестно кто. Папа говорит — он знает. Знает что?
Я набрала номер раньше, чем успела себя остановить. Гудки. Один, два, три...
— Алло, — ответил мужской голос. Пожилой, чуть хрипловатый.
— Здравствуйте. Вы Громов Сергей Андреевич?
— Да. — Пауза. — С кем говорю?
— Меня зовут Катерина. Я дочь Виктора Сергеевича Малинина. Он... он недавно умер. Я нашла вашу записку.
Тишина на той стороне была долгой. Слишком долгой.
— Я знал, что ты позвонишь, — сказал он наконец. Голос странный — не испуганный, не удивлённый. Какой-то усталый. — Витя говорил, что оставит тебе записку. Что сам не сможет.
У меня внутри что-то сжалось.
— Что он не сможет — что?
Снова пауза.
— Катерина... Ты одна сейчас?
— Да.
— Это хорошо. — Он помолчал ещё секунду. — Нам нужно встретиться. Есть вещи, которые по телефону не говорят.
— Какие вещи? — Я старалась, чтобы голос звучал ровно. — Что за ложь, о которой он написал?
— При встрече.
— Сергей Андреевич, — сказала я твёрдо. — Мой отец умер пять дней назад. Я разбираю его вещи и нахожу записки с загадками. Скажите мне хотя бы — это касается мамы?
Долгая пауза.
— Нет, Катерина, — сказал он тихо. — Это касается тебя.
Меня.
Я сидела с телефоном у уха и чувствовала, как что-то медленно меняется. Как будто пол слегка накренился — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но достаточно, чтобы почувствовать.
Мы договорились встретиться завтра. В кафе недалеко от его дома — он продиктовал адрес. Я записала.
Положила телефон. Посмотрела на папину записку, которая лежала на кровати.
Главная ложь нашей семьи.
И касается это меня.
Я думала об этом весь вечер. Мама что-то говорила про ужин, я отвечала, мы смотрели телевизор. Я улыбалась в нужных местах. А сама — всё крутила и крутила в голове одну и ту же мысль.
Что такого мог скрывать папа? Что касается меня и о чём мама, похоже, тоже знает — или не знает?
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок.
Нравилась мне эта ситуация всё меньше и меньше.
Но когда назавтра Сергей Андреевич положил передо мной на стол конверт и сказал: «Здесь документы, которые Витя хранил сорок лет», — я и представить не могла, что именно там окажется. И что после этого мне придётся заново познакомиться с собственной семьёй.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →