Восемьдесят с лишним лет минуло с того июньского дня 1937 года, когда в здании Военной коллегии Верховного суда СССР завершился один из самых засекреченных и драматичных процессов в советской истории. Маршала Михаила Тухачевского, самого молодого и харизматичного военачальника Красной армии, и семерых его сослуживцев обвинили в военном заговоре и государственной измене. Приговор был приведен в исполнение немедленно, а страна погрузилась в водоворот чисток, перемоловших командный состав вооруженных сил накануне Второй мировой. Но чем дальше мы уходим от той эпохи, тем громче звучит вопрос, на который до сих пор нет однозначного ответа ни у профессиональных историков, ни у читающей публики: а существовали ли вообще какие-либо вещественные доказательства вины Тухачевского и его товарищей? Или весь обвинительный каркас держался исключительно на одном типе улик — признаниях самих фигурантов, полученных в застенках НКВД?
Читатель наших дней, привыкший к детективам и судебным драмам, представляет себе доказательства как нечто осязаемое: перехваченное письмо, тайно сделанная фотография встречи заговорщиков, карта с нанесенными стрелами ударов, неопровержимая запись разговора. В деле 1937 года ничего подобного предъявлено не было. Нет ни протоколов тайных собраний, ни черновиков планов переворота, ни документов о связи с иностранными разведками. Есть только слова, произнесенные на допросах людьми, чья судьба в тот момент уже была решена. Однако из этого парадоксальным образом не следует, будто заговора не существовало вовсе. Вопрос лишь в том, против кого конкретно он был направлен и что именно мы сегодня готовы считать доказательством. И здесь начинается то самое поле интеллектуального сражения, на котором современные историки ломают копья с ожесточением, не уступающим духу самой гражданской войны.
В нынешней историографии отчетливо просматриваются два противоборствующих лагеря, и каждый держится за свою версию с цепкостью, достойной участников тех событий. Один лагерь возглавляет профессор Сергей Минаков — исследователь, неоднократно приезжавший в столичные университеты с лекциями и написавший на эту тему несколько фундаментальных работ. Его позиция изящна и одновременно провокационна. Минаков утверждает, что военный заговор действительно существовал, но его острие было направлено отнюдь не против Сталина. Главной мишенью группы Тухачевского, Якира и Уборевича был нарком обороны Климент Ворошилов. Верхушка военного ведомства, по этой версии, считала своего руководителя пустышкой, человеком недостойным возглавлять Красную армию, и намеревалась сместить его с должности. Противоположный лагерь, чьим ярким представителем является историк Александр Колпакиди, видит ситуацию иначе. Для него нет и не может быть сомнений: заговор целил непосредственно в Сталина, и всякое дробление объекта покушения на «Ворошилова отдельно» и «Сталина отдельно» есть не что иное, как искусственная историографическая пляска вокруг очевидного факта.
Признаться, эта попытка разделить мишени заговора на главную и второстепенную всегда вызывала определенное недоумение. Говорить, что военные намеревались убрать Ворошилова, но при этом совершенно не покушались на его патрона — значит не понимать природы власти, сложившейся в Советском Союзе к середине тридцатых годов. Климент Ефремович не был просто еще одним наркомом, получившим портфель по партийной разнарядке. За его плечами стояла история личных отношений со Сталиным такой глубины и прочности, что любой удар по Ворошилову автоматически становился бы ударом по самому генеральному секретарю.
Чтобы осознать это, необходимо мысленно перенестись в Стокгольм 1906 года, где на Четвертом объединительном съезде РСДРП впервые пересеклись пути молодого грузинского революционера Иосифа Джугашвили и слесаря из Луганска Клима Ворошилова. Они не просто обменялись рукопожатиями — они поселились в одном гостиничном номере и прожили вместе все дни съезда. Такие детали бытового сближения значат для революционера-подпольщика неизмеримо больше, чем любые формальные резолюции. Затем последовали годы совместной работы непосредственно на территории России — и в этом заключается принципиальное отличие этой пары от многих других большевистских вождей.
Пока Ленин, Троцкий, Зиновьев и прочие годами находились в эмиграции, Сталин с Ворошиловым вели черновую, опасную, подпольную работу на местах. Сталин за всю жизнь выезжал за границу лишь дважды, а Ворошилов после того самого Стокгольма не покидал пределов империи вообще ни разу. Оба прошли через аресты, тюрьмы и политические ссылки, оба знали царскую охранку не по рассказам, а по личному опыту. Когда в семнадцатом году грянула революция, именно Ворошилов оказался военным комендантом Петрограда — должность, на которую в те критические дни нельзя было поставить случайного человека или политического импотента. Дурака на такое место не назначают, особенно когда на кону судьба столицы и исход восстания.
Но настоящая закалка их союза произошла позже, когда Гражданская война раскидала большевистских командиров по разным фронтам и заставила выбирать, с кем ты пойдешь до конца. Ворошилов, уроженец Луганщины, отправился на Украину, где сколотил партизанскую дивизию и участвовал в отчаянной обороне края от наступавших немецких войск. Под натиском превосходящих сил он вынужден был отступить к Царицыну — и именно там, в пылающем волжском городе, судьба вновь свела его со Сталиным. Им пришлось вместе организовывать оборону Царицына, и именно там, под огнем, их дружба прошла самую жесткую проверку на прочность. Но еще важнее другое обстоятельство, о котором часто забывают. В годы Гражданской войны Сталин и Ворошилов оказались в составе так называемой военной оппозиции, которая противостояла Льву Троцкому, тогдашнему председателю Реввоенсовета Республики и создателю Красной армии.
Это был рискованный шаг, потому что Троцкий в те годы воспринимался как фигура, равновеликая Ленину, как человек, чей авторитет в армии казался незыблемым. Ворошилов без колебаний встал на сторону Сталина в этом противостоянии, и такие моменты Иосиф Виссарионович не забывал никогда. Урок этого экскурса в биографию прост: сместить Ворошилова значило нанести Сталину личное оскорбление глубочайшего свойства. А сместить Ворошилова силовым путем значило развязать прямую войну против генсека. Никакого заговора «только против наркома» в той системе координат существовать не могло по определению. И осознание этого простого факта многое расставляет по своим местам в споре о том, кто был настоящей мишенью людей, собравшихся в кабинетах Тухачевского.
Когда в ноябре 1925 года нарком по военным и морским делам Михаил Фрунзе скоропостижно скончался на операционном столе, перед Сталиным встал вопрос, от ответа на который зависело не просто будущее армии, а само выживание режима. На освободившееся кресло требовался человек, и кандидатура Ворошилова для многих наблюдателей выглядела по меньшей мере неожиданной. Действительно, если смотреть на послужной список нового назначенца с чисто военной точки зрения, он проигрывал целой плеяде боевых командиров, прошедших академии и одержавших громкие победы на фронтах Гражданской войны. Но Сталин, принимая это решение, мыслил категориями не военной стратегии, а политического выживания. Ему не нужен был гениальный тактик или кумир солдатских масс. Ему нужен был партиец до мозга костей, человек, чья преданность проверена десятилетиями совместной борьбы, чьи взгляды по всем крупным вопросам совпадают с его собственными, и кто в решающий момент не дрогнет и не задумается о собственной наполеоновской короне. Ворошилов подходил под эти критерии идеально.
Назначение его сначала первым заместителем наркома, а затем и командующим Московским военным округом было шагом столь же политическим, сколь и военным. В середине двадцатых годов, когда тень Троцкого еще нависала над армией, а вопрос о том, в чьих руках окажется штык столичного гарнизона, оставался открытым, контроль над Московским округом был равносилен страховке от военного переворота. Сталин прекрасно понимал: любой командир, возглавивший московские части, при определенных обстоятельствах может примерить на себя лавры Наполеона или хотя бы Корнилова. Ворошилов такой угрозы не представлял по определению — не потому, что ему не хватало амбиций, а потому, что вся его карьера была неразрывно спаяна с карьерой самого Сталина. Это был альянс, скрепленный не приказами, а биографией.
И вот теперь, держа в уме эту картину многолетнего сотрудничества и взаимного доверия, вернемся к фигуре Михаила Тухачевского и зададимся простым и отрезвляющим вопросом: а кем, собственно, был этот человек как военачальник? Вокруг его имени стараниями историков, мемуаристов и отчасти самой трагической его судьбы сложился ореол гениального стратега, едва ли не самого талантливого полководца Красной армии. Но если оставить в стороне посмертную мифологию и хладнокровно посмотреть на факты, картина получается куда менее однозначной.
Какие именно выдающиеся победы одержал Михаил Николаевич на фронтах Гражданской войны? Этот простой вопрос ставит апологетов маршала в тупик. Он стремительно взлетел из прапорщиков царской армии на командные посты большевистских войск, перескакивая через ступени, которые другие проходили годами. Командарм Пятой армии, затем почти сразу главком Восточного фронта — его карьера была головокружительной. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что он скорее скакал с фронта на фронт, нигде не задерживаясь надолго и не успевая довести до конца ни одной крупной операции.
А затем случилась Варшава. Варшавский поход 1920 года стал, без преувеличения, одной из самых сокрушительных катастроф Красной армии за всю Гражданскую войну, и вина за этот разгром лежит непосредственно на Тухачевском. Командуя наступлением на польскую столицу, он допустил грубейший просчет, который в военных академиях всего мира изучают как хрестоматийный пример того, как не надо воевать. Он растянул фронт до такой степени, что коммуникации безнадежно отстали, тылы перестали снабжать наступающие части, а фланги оказались открытыми. Поляки и их французские советники этим немедленно воспользовались. Удар по оголенным флангам привел к полному разгрому наступающей группировки. По разным оценкам, в плен попало от восьмидесяти до ста двадцати тысяч красноармейцев — цифра, сопоставимая с потерями в крупнейших сражениях Второй мировой. Результатом этого фиаско стал унизительный Рижский мирный договор, подписанный в марте 1921 года, по которому Советская Россия отдавала Польше Западную Белоруссию и Западную Украину почти на два десятилетия — до сентября 1939 года. И это при том, что страны Антанты еще в декабре 1919 года признали за советской стороной право на эти территории, установив границу по линии Керзона.
Любопытна и деталь, касающаяся Львова. В тридцать девятом году, когда Красная армия перешла польскую границу, Львов оказался в советской зоне влияния, но поляки попытались уколоть Сталина, заметив, что этот город никогда не входил в состав Российской империи. На что генсек, по воспоминаниям современников, с убийственной иронией заметил: «Зато Варшава входила». В этой короткой реплике, брошенной почти два десятилетия спустя после катастрофы, все еще клокочет ярость за потерянное в одночасье из-за бездарного командования. Тухачевский после Варшавы не затерялся — его послали подавлять антоновское восстание на Тамбовщине, затем Кронштадтский мятеж, и здесь он действовал скорее как каратель, чем как стратег.
К тридцать седьмому году за ним не числилось ни одной военной операции, которую можно было бы без оговорок назвать триумфом военного искусства. Зато имелась репутация человека с непомерными амбициями и, как выразился один из исследователей, «комплексом наполеончика». И когда все эти факты выстраиваются в единую цепочку — невероятная карьерная скорость, отсутствие реальных побед, катастрофа под Варшавой, напряженные отношения с Ворошиловым и стоящим за ним Сталиным, — вопрос о существовании заговора начинает звучать несколько иначе, чем его обычно формулируют. Может быть, правильнее спросить не о том, существовали ли вещественные доказательства, а о том, мог ли такой человек в такой ситуации не стать участником заговора.
Наши каналы:
Телеграмм - https://t.me/rapadorum
Мах - https://max.ru/rapador