Я честно прочитала «Войну и мир» в десятом классе. Все четыре тома. Не по диагонали, не по краткому содержанию в «Роман-газете». Подряд, с карандашом на полях.
Сейчас перечитала. Через двадцать четыре года. И вот тут самое интересное: это оказалась другая книга.
Не в том смысле, что Толстой за эти годы что-то дописал. А в том, что шестнадцатилетняя девочка и сорокалетняя женщина читают совсем разные романы под одной обложкой.
В десятом классе моей любимой героиней была Наташа. Я плакала, когда она чуть не убежала с Анатолем. Завидовала её живости. Выписывала её реплики в тетрадку и думала, что вот такой должна быть настоящая женщина: трепетной, порывистой, «с душой». Учительница литературы, Вера Николаевна, одобрительно кивала.
А потом я перечитала.
И знаете, что меня оглушило? Наташа обманула князя Андрея через полгода после помолвки. Человек уехал лечиться, он ей верит, ждёт писем. А она за это время успела поплакать, поскучать, вспыхнуть к первому красавцу, который шепнул ей два слова на балу, и чуть не убежать из дома в чужой карете. Шесть месяцев из обещанного года. Даже до половины не дотянула.
В шестнадцать я это читала как трагедию. А сейчас вижу обыкновенную девичью глупость, которую семья героически прикрыла.
Меня бесит, когда такое называют «живой душой». Какая живая душа. Отсутствие берегов, вот что это. И Толстой, к его чести, всё видит. Он не восторгается Наташей в финале. Он её показывает с пелёнками, с расплывшейся талией, с ревностью и с домашней тиранией над Пьером. Полное растворение в быту. Школьная учительница про это почему-то не говорила. А зря.
В десятом классе я пролистывала Пьера. Толстый, неуклюжий, всё время попадает в какие-то философские разговоры, масонов, дуэли, плен. Мне было скучно. Я ждала, когда опять появится Наташа или князь Андрей.
Двадцать четыре года спустя Пьер для меня единственный взрослый человек в этом романе. Единственный, кто меняется по-настоящему, а не мечется между балами. И в плену у французов он задаёт себе нормальные человеческие вопросы: как жить, зачем жить, что делать с чужими страданиями. Остальные либо воюют напоказ, либо плачут над помолвкой, либо собирают дань с крестьян.
Кстати, не по теме, но я как-то полезла искать, с кого Толстой писал Пьера. Судя по письмам и дневникам, во многом с себя. С собственного растерянного молодого графа, который не знал, куда себя деть. Это многое объясняет: Пьер единственный, в кого автор вложил свою боль, а не свои фантазии.
В шестнадцать князь Андрей был для меня героем. Умный, гордый, красивый, с философией. Сейчас вижу холодного нарцисса, которому рядом с тёплыми людьми тесно. Он всю жизнь чем-то недоволен. Женой, отцом, Наташей. Сначала очарован ею, потом обижен навсегда. Даже умирая, не столько прощает, сколько поднимается над всеми на недосягаемую высоту. И в этом вся его суть: не любить, а быть выше любви.
По-моему, Толстой его тоже видит насквозь. Просто в шестнадцать мы считываем форму (красивый, страдает), а в сорок содержание (холодно рядом с таким человеком, очень холодно).
Её мне всегда было жалко — Соню. И в школе, и сейчас. Но жалость стала другая. В школе казалось: бедная девочка, ей не повезло с Николаем. Сейчас вижу другое: её вырастили в семье, где приживалка не имеет права на собственную жизнь. Она отказалась от единственного шанса, от Долохова, потому что любила Николая. Николай её предал ради богатой княжны. И Соня потом осталась в доме Ростовых ухаживать за старой графиней. Никто её не видит, никто ей не платит, и так до самого финала. Толстой прямо называет её «пустоцветом». Моя внутренняя свекровь негодует: никакой она не пустоцвет. Живой человек, которого использовали до конца.
Теперь к главному. К тому, ради чего, собственно, вся эта колонка.
Длинные романы не надо читать залпом. Это главная ошибка, из-за которой «Война и мир», «Братья Карамазовы» и «Тихий Дон» лежат у многих из нас непрочитанными с институтских времён.
Вот что у меня сработало в этот раз. Делюсь без пафоса.
Один том в месяц. Не больше. Четыре тома, четыре месяца. Если разгоняться, герои сливаются, французские имена путаются, и через неделю ты не помнишь, кто такая Жюли Карагина и зачем она вообще появилась.
Список действующих лиц на закладке. Карандашом, от руки. Рядом с именем одна характеристика. «Вера, старшая сестра Наташи, сухая». «Берг, муж Веры, карьерист, немец». «Борис, друг детства Наташи, холодный». Двадцать минут работы в начале, и вы больше не будете тормозить на каждой новой фамилии.
Философские отступления Толстого пропускать. Простите меня, все филологи страны. При первом чтении пропускать. Особенно главы про Наполеона в конце четвёртого тома. Они прекрасны, но без них вы не потеряетесь. Потом, при перечтении, вернётесь и оцените. А в первый раз важнее не сбиться с людей.
Французские фразы не переводить сразу, читать снизу, где перевод. Взгляд скользит: русская фраза, затем перевод мелким шрифтом. Потом обратно в текст. Это сбивает ритм, но к середине второго тома глаз привыкает, и вы перестаёте застревать.
Читать утром, не вечером. Толстой плотный автор. Вечером после работы мозг отключается на третьей странице. Утром, с кофе, по двадцать минут — и дело идёт. Я в этот раз читала в электричке по дороге на дачу: полтора часа туда, полтора обратно. За лето прошла три тома.
И последнее, самое важное. Не требовать от себя понимания всего и сразу. Толстой писал эту книгу шесть лет. Вы не обязаны за месяц схватить то, что он шесть лет укладывал.
Я читала «Войну и мир» в шестнадцать и в сорок. Между этими двумя прочтениями вся моя жизнь. Институт, замужество, дети. Потом расстались с мужем, сменила работу, сменила профессию. Похоронила маму. Всё, что в школе было словами, теперь стало моим опытом. И поэтому Наташа из эталона превратилась в знакомую соседку, Пьер в человека, с которым хочется поговорить, а князь Андрей в тип мужчин, с которым я больше никогда не сяду за один стол.
Умнее Толстого я не стала. Я просто стала ровесницей его персонажей. И книга открылась с той стороны, с которой в семнадцать не открывается в принципе.
А вы перечитывали классику после сорока? Что с ней случилось за эти годы?