Дочь позвонила в начале седьмого вечера. Я как раз поливала цветы на подоконнике — у меня их много, целый ряд, каждый вечер обхожу с лейкой.
— Мама, ты можешь приехать? — голос у Иры был такой, что я сразу поставила лейку.
— Что случилось?
— Аня. Она закрылась в комнате, не отвечает. Мы поругались, я наговорила лишнего, она убежала. Уже два часа молчит. Я боюсь.
— Еду.
Я не стала спрашивать подробности. Накинула куртку, вызвала такси.
Аня — моя внучка, ей шестнадцать. Она из тех подростков, которых называют сложными — резкая, вспыльчивая, в секунду закрывается, как захлопывается ставня. Но умная, тонкая, с таким внутренним устройством, что иногда я смотрю на неё и думаю: откуда это в ней. С матерью они последний год особенно трудно. Ира тоже непростой человек — обе с характером, обе не умеют первыми отступить.
Я приехала через двадцать минут. Ира открыла дверь — бледная, глаза заплаканные.
— Не открывает, — сказала она шёпотом. — Я стучу, она молчит.
— Давно стучишь?
— С полчаса уже не стучу. Решила не давить.
Я прошла к Аниной двери. Приложила ладонь — просто так, не знаю зачем.
— Аня, — сказала я. — Это бабушка. Открой, пожалуйста.
Тишина.
— Аня, я не уйду. Буду стоять здесь сколько нужно.
Несколько секунд — и щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.
Я вошла — и сразу увидела, что балконная дверь распахнута настежь. Анина комната небольшая, балкон совмещённый, и Аня стояла прямо у перил — спиной ко мне, руки на железе, смотрела вниз. Волосы растрепались, плечи тряслись.
Я шагнула было вперёд — и она обернулась резко.
— Отойди! — крикнула она. Голос сорванный, глаза красные. — Не подходи ко мне! Слышишь?
Восьмой этаж. Внизу асфальт.
Внутри у меня всё сжалось в точку. Каждый нерв кричал — беги, хватай, тащи. Я знаю этот инстинкт, он животный, его не выбираешь. Но я остановилась.
Просто остановилась посреди комнаты.
И опустилась на пол.
Не знаю, откуда это взялось. Никто меня этому не учил. Просто в голове мелькнуло: если побегу — она испугается, дёрнется. Если буду стоять — будет орать. А так — я маленькая, я не угроза, я просто здесь.
Аня смотрела на меня. Тряслась.
— Ты чего делаешь? — спросила она растерянно.
— Сижу, — сказала я. — Колени болят стоять.
— Это неправда.
— Правда. Мне семьдесят лет, Аня. У меня всё болит.
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом сползла по перилам — не прыгнула, просто опустилась на балконный пол и обхватила колени руками. Прямо на холодном бетоне.
Я выдохнула. Медленно, чтобы она не видела.
— Иди сюда, — сказала я.
— Не пойду.
— Тогда я к тебе приду.
Я встала с пола — с трудом, колени и правда болели — прошла на балкон и села рядом с ней на бетон. Было холодно. Внизу ехали машины, горели фонари, жизнь шла своим ходом и понятия не имела, что здесь происходит.
Аня не отодвинулась. Это уже было что-то.
Мы молчали. Я не торопила.
— Она сказала мне кое-что, — произнесла Аня наконец. Тихо, в колени. — Мама.
— Что сказала?
— Что я такая же, как мой отец. Что во мне его кровь и это всё объясняет.
Я молчала.
— Я спросила, что значит «такая же». Она не ответила. Закричала что-то ещё, я не слушала уже. — Аня подняла голову. — Бабушка, а кто мой отец?
Я смотрела на неё.
— Ты же знаешь. Дима. Он уехал, когда тебе было три года.
— Я знаю, что он уехал. Но мама говорила всегда, что он просто не захотел семью. Что так бывает. А теперь говорит про его кровь. — Глаза у неё сухие, это было хуже, чем слёзы. — Что она имела в виду?
Я смотрела вниз, на огни города. Сердце у меня билось ровно — слишком ровно, как бывает, когда человек принимает решение.
— Аня, — сказала я. — Ты замёрзла. Зайдём в комнату, и я тебе расскажу.
— Расскажешь — что?
— То, что ты спрашиваешь.
Она смотрела на меня. Долго.
— Ты знаешь?
— Да.
Мы зашли в комнату. Аня завернулась в плед, села на кровать, поджав ноги. Я устроилась на стуле рядом.
Ира стояла в дверях — появилась неслышно, пока мы заходили. Я посмотрела на неё. Она прочитала мой взгляд и закрыла за собой дверь.
— Дима не просто уехал, — сказала я. — Его попросили уехать.
Аня не двинулась.
— Кто попросил?
— Я.
Тишина в комнате стала другой. Плотной.
— Ты, — повторила Аня.
— Я. Твоей маме было двадцать три года, ты была совсем маленькая. Дима пил. Не каждый день — это не тот тип, что каждый день. Раз в месяц, иногда реже. Но когда пил — менялся. Ира несколько раз мне звонила ночью. Однажды я приехала и увидела тебя — ты сидела в углу кроватки и молчала. Тебе было два с половиной года, а ты уже умела молчать вот так, как молчат когда долго боятся.
Аня смотрела на меня. Не перебивала.
— Ира не хотела его прогонять. Любила его. Или боялась одна, не знаю — она сама, наверное, тогда не знала. Я поехала к нему сама. Объяснила, что если он не уйдёт добровольно, я сделаю так, чтобы его обязали уйти. Что я найду способ. — Я сложила руки на коленях. — Он уехал. Ира на меня злилась очень долго. Потом перестала, или сделала вид, что перестала.
— А мне почему не сказали?
— Потому что ты была маленькая. Потом ещё маленькая. Потом Ира говорила, что ещё рано. Потом говорила, что незачем. — Я посмотрела на Аню. — Незачем — это было неправильно. Это была её ошибка. И моя тоже.
— Он живой?
— Да. Живёт в другом городе. Не пьёт, насколько я знаю, уже лет восемь. Завёл другую семью.
Аня долго молчала. Смотрела на плед, перебирала его край пальцами.
— Значит, его кровь — это про то, что я тоже могу быть такой? — спросила она наконец. — Это мама имела в виду?
— Не знаю, что имела в виду мама. Это ты у неё спроси.
— Я у неё спрошу.
— Аня.
— Что?
— Ты не такая же, как он. И не такая же, как Ира. Ты своя.
Она подняла взгляд.
— Это ты так говоришь.
— Я так вижу. Ты думаешь, что ты сложная. Что с тобой тяжело. Что ты слишком остро всё воспринимаешь. Но это не недостаток, Аня. Это просто ты. И это не чья-то кровь — это твоя собственная.
Она смотрела на меня. Потом отвернулась, уставилась в окно.
— Почему ты мне рассказала? — спросила она тихо. — Ты же могла промолчать. Сказать, что ничего не знаешь.
— Могла.
— Почему не промолчала?
Я подумала.
— Потому что ты стояла на перилах на восьмом этаже. И потому что ты задала мне прямой вопрос. А на прямые вопросы надо отвечать честно. Особенно когда человеку шестнадцать и он думает, что все вокруг от него что-то скрывают.
Она снова замолчала. Долго.
— Я не собиралась прыгать, — сказала она вдруг. — Я просто хотела, чтобы все испугались. Это было по-дурацки.
— По-дурацки, — согласилась я.
— Ты испугалась?
— Очень.
— Но не показала.
— Показала бы — ты бы не зашла с балкона.
Аня неожиданно слабо усмехнулась — одним краем рта, совсем чуть-чуть.
— Ты умная, бабушка.
— Просто старая. Это почти одно и то же.
За дверью послышались шаги — Ира ходила по коридору взад-вперёд, я слышала это всё время, пока мы разговаривали.
— Ей надо открыть, — сказала я. — Не сейчас, если не готова. Но сегодня.
— Я знаю, — сказала Аня. — Я открою.
Я встала, подошла к двери. Взялась за ручку.
— Бабушка, — сказала Аня.
Я обернулась.
— Ты тогда правильно сделала? Ну, что его попросила уехать?
Я смотрела на неё — на это лицо, в котором была и Ира, и кто-то ещё, и что-то совсем своё, ни на кого не похожее.
— Не знаю, — сказала я честно. — До сих пор не знаю. Но я сделала так, как посчитала нужным. Чтобы ты больше не сидела в углу кроватки и молчала — ни одной ночи.
Аня кивнула. Медленно.
Я открыла дверь.
Ира стояла в коридоре в двух шагах. Глаза у неё были такие, что было понятно — она слышала. Всё или почти всё. Мы с ней посмотрели друг на друга.
Я отошла в сторону, освобождая проход.
Ира вошла в комнату. Я осталась в коридоре и тихо притворила дверь.
Пошла на кухню, поставила чайник. Окно было тёмным, в стекле отражалась кухня и я сама — старая женщина в куртке, которую так и не сняла.
Из комнаты не было слышно ни слова. Это могло означать всё что угодно.
Я стояла и ждала, когда закипит вода.