Часть девятнадцатая
Утро началось с того, что Анна не смогла дозвониться до Саши. Она набрала его номер первый раз — гудки, потом сброс. Второй — то же самое. Третий, четвёртый, пятый. Она проверила сообщения — ни одного прочитанного, ни одного ответа. Внутри росла глухая, тяжёлая тревога, но она заставила себя не накручивать. Может сел телефон или он проспал. Она не верила ни в один из этих вариантов, но гнать от себя мысли было уже привычным делом.
Такси приехало вовремя. Жёлтая машина, тот же водитель, что и вчера, — или похожий, Анна не разглядела. Она назвала адрес приюта и всю дорогу смотрела в окно, невидящими глазами провожая знакомые улицы.
Город просыпался. Открывались магазины, продавец в круглосуточной лавке выносил на улицу ящики с фруктами, люди спешили по своим делам, чайки кружили над крышами и орали так, что было слышно даже сквозь закрытые стёкла. Анна вдруг поймала себя на мысли, что этот шум, который ещё две недели назад раздражал её до зубного скрежета, теперь казался почти родным. Она привыкла к нему, как привыкают к голосу человека, который сначала бесил, а потом стал частью твоей жизни.
У ворот приюта она вышла из машины, поправила сумку на плече и пошла ко входу. Не оглядывалась, хотя подсознательно ждала, что Саша выскочит из-за угла — запыхавшийся, виноватый, с дурацким объяснением, которое она не примет, но хотя бы выслушает.
Никто не выскочил, ворота щёлкнули, калитка открылась. Женщина в очках за стойкой кивнула, сказала своё обычное «час» и, как показалось Анне, посмотрела с каким-то новым выражением — то ли сочувствия, то ли понимания. Анна кивнула в ответ, не спрашивая, что это значит, и пошла по коридору.
Дверь в комнату для свиданий была открыта. Алиса уже сидела на диванчике. Волосы сегодня были распущены, и это сразу бросилось в глаза. Вчера они были заплетены в косы, сегодня — нет. Анна подумала, что девочка специально оставила их так, зная, что она придёт и, может быть, заплетёт заново. Рядом с Алисой, как всегда, сидел Тиша. Игрушечный заяц с длинными ушами, который уже стал почти членом их маленькой странной семьи.
Алиса подняла голову, когда Анна вошла.
— Папа не пришёл, — сказала она.
— Не смог, — ответила Анна, садясь на стул напротив. — Мы с тобой вдвоём сегодня.
Она не стала врать, что у него дела. Не стала говорить, что он приедет завтра. Просто сказала «не смог», и это было честнее любых выдуманных объяснений. Алиса кивнула, будто ничего другого и не ожидала.
— А он вообще хотел прийти? — спросила девочка.
Вопрос повис в воздухе. Спросила, потому что ей нужно было знать. Потому что взрослые часто говорят одно, а делают другое, и Алиса уже научилась проверять. Анна помолчала секунду, подбирая слова, чтобы не наврать, но и не ранить больше, чем уже было.
— Не знаю, — честно сказала она. — Я не спрашивала, но думаю, что хотел.
Алиса кивнула и больше не произносила его имени весь день. Она взяла Тишу, прижала к щеке и что-то прошептала ему в его мягкое ухо — Анна увидела, как шевелятся её губы, но не разобрала ни слова. Она уже привыкла к этим разговорам с игрушкой и не считала их странными. У девочки никого не было, кроме Тиши. Тиша слушал и не перебивал. Хороший друг.
Алиса отложила зайца на диванчик, повернулась к Анне и спросила:
— А ты научишь меня рисовать кота?
— Научу, — сказала Анна, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, которое копилось всю дорогу, все эти безуспешные звонки и гулкие гудки, уходящие в никуда. — Но давай нарисуем не обычного, а волшебного. Каким цветом раскрасим?
— Фиолетовым, — не задумываясь, ответила Алиса. — А глаза пусть будут зелёные, как у дракона.
— Драконы бывают разные. Некоторые с синими глазами.
— А мой дракон был зеленоглазый, — сказала Алиса, и в её голосе промелькнуло что-то твёрдое, хозяйское, будто она говорила о ком-то, кого знала лично. — Я его придумала, когда мне было пять. Он живёт под кроватью и охраняет меня, когда я сплю. Но его никто не видит, потому что он умеет становиться невидимым.
Анна улыбнулась. Взяла из коробки простой карандаш, чистой лист бумаги и начала рисовать. Толстое тело, круглую голову, усы торчком, уши треугольниками. Алиса смотрела внимательно, не отрываясь, и повторяла каждую линию на своём листе. У неё получалось криво — уши съезжали набок, усы были разной длины, — но она старалась, высунув кончик языка, и это было так трогательно, что у Анны заныло внутри, и она ненадолго забыла про Сашу, про его молчание, которое тянулось уже несколько часов.
Когда они закончили с котом, Алиса взяла фиолетовый карандаш и принялась раскрашивать его, не особо заботясь о том, чтобы оставаться внутри контура. Фиолетовый кот с зелёными глазами и усами, торчащими в разные стороны, смотрел с листа и улыбался — потому что Алиса нарисовала ему рот дугой, и получилось очень смешно.
— Тётя Аня, — сказала Алиса, не поднимая головы.
— Да.
— А ты боишься?
— Чего?
— Всего. — Девочка подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. — Что будет трудно, что мы не подружимся. Я вот боюсь.
Анна смотрела на неё несколько секунд, не зная, что сказать. Ребёнок, которому шесть лет, говорит о страхах, которые взрослые не всегда могут сформулировать. Говорит без стеснения, без попытки притвориться сильной или сделать вид, что всё хорошо. Просто — я боюсь. Так говорят, когда уже перестали ждать, что взрослые всё исправят. Когда поняли, что надеяться можно только на себя и на тех, кто оказался рядом.
— Боюсь, — сказала Анна. — Честно, очень боюсь. И страшно мне, и непонятно, и я не знаю, как правильно. Но знаешь что?
— Что?
— Бояться — это не страшно. Страшно — когда боишься и ничего не делаешь. А мы делаем. Мы уже делаем. Мы сегодня нарисовали волшебного фиолетового кота и это уже что-то.
Алиса подумала, потом кивнула с каким-то серьёзным, почти взрослым видом. Ей, кажется, понравилось «мы». Она повторила это слово про себя, беззвучно шевеля губами, и улыбнулась.
— А давай бояться вместе? — предложила она. — Тогда, может, будет не так страшно.
— Давай, — ответила Анна, и это было похоже на обещание, хотя никаких клятв они не давали. Просто два человека, которые оказались в одной точке и решили двигаться дальше вместе. Не мать и дочь, не тётя и племянница. Просто — вместе.
Алиса отложила рисунок в сторону и вдруг заулыбалась — не краешками губ, как обычно, а широко, открыто, как улыбаются дети, когда забывают, что их кто-то может увидеть. Потом она сползла с диванчика, опустилась на колени и заглянула под него. Анна не сразу поняла, что она делает, но через несколько секунд девочка вытащила маленький полиэтиленовый пакет, завязанный узлом, и села обратно на диванчик, устроив пакет у себя на коленях.
— Это мои сокровища, — сказала Алиса, развязывая пакет с осторожностью фокусника, который готовится показать главный трюк. — Я их никому не показывала. Ты первая.
На свет появились три гладких речных камешка, блестящий фантик от конфеты с золотистой фольгой, серое птичье перо и странная пуговица с двумя дырками, края которой были стёрты так, что она походила на крошечную монетку. Алиса разложила их на диванчике, как экспонаты в музее. Достала каждый предмет отдельно, показала Анне со всех сторон, потом аккуратно положила обратно на ткань.
— Это Стекляшка, — она подняла первый камешек, гладкий и чуть прозрачный на свету, будто и правда кусочек стекла, обточенный водой. — Он блестит, если на него посветить. А это Круглыш, самый круглый. А это Малыш, он самый маленький. Его легко потерять, поэтому я держу его вот здесь, — она показала на уголок пакета, где камешек лежал отдельно, обёрнутый кусочком фольги. — А это Блестюша. Я нашла его на улице, он лежал в грязи, но я его отмыла. А это Пушок. Ворона потеряла, наверное. А это… это Пуговица. Даже имя придумывать не пришлось. Она и так Пуговица.
Анна смотрела на эти нищие сокровища и чувствовала, как у неё сжимается горло, а к глазам подступают слёзы, которые она сдерживала несколько секунд, пока не поняла, что сдерживать не обязательно. Для неё — мусор, который можно выбросить не глядя. Для Алисы — целый мир, с именами, характерами, историями. И она доверяет этот мир ей. Не папе. Не женщинам в приюте. А ей, Анне, которую она знает всего несколько недель.
— Они красивые, — сказала Анна, и это была правда. Не из вежливости, не потому что нужно было поддержать ребёнка. Они и правда были красивыми — в той своей беспомощной, сиротской красоте, которая трогает до слёз. — Спасибо, что показала.
Алиса улыбнулась, аккуратно собрала сокровища обратно в пакет, завязала узлом и спрятала под диванчик, на прежнее тайное место. Потом вдруг замерла, посмотрела на Анну долгим, внимательным взглядом и спросила:
— А ты умеешь говорить по-турецки?
— Нет, — призналась Анна. — Ни слова.
— А я умею, — сказала Алиса. — Немного. Мама научила.
Она произнесла «мама» без боли, без надрыва, без той глухой тоски, которая была в её голосе в первые дни.
— Научи меня, — попросила она.
Алиса просияла. Она села прямее, сложила руки на коленях, как учительница перед уроком, и начала перечислять:
— Anne — это мама. Baba — это папа. Kedim — мой кот. Но твой кот тоже будет kedim, потому что я так хочу. Kedi — просто кот.
— Медленно, — попросила Анна. — Я не запоминаю так быстро.
— Merhaba — это здравствуйте, — Алиса делала паузы после каждого слова, давая Анне время повторить.
Анна повторяла, коверкала, путала ударения, и Алиса хохотала так звонко, что, наверное, было слышно в коридоре. Она поправляла её терпеливо, как учительница, которая уже смирилась с тем, что ученица безнадёжна, но продолжает стараться. Потом они перешли к самому важному:
— Güle güle, — сказала Алиса. — Это «счастливого пути». Говорит тот, кто остаётся, тому, кто уходит.
— Hoşça kal, — произнесла Анна. — А это что?
— Это «оставайся с миром». Говорит тот, кто уходит, тому, кто остаётся.
— Запутанно, — сказала Анна.
— Зато красиво, — ответила Алиса.
Она посмотрела на Анну, потом взяла Тишу, прижала к щеке и что-то шепнула ему. Заяц, выслушав, кивнул — во всяком случае, Алиса кивнула за него. Потом подошла к Анне и вдруг, без предупреждения, без слов, обняла её. Просто прижалась всем телом, уткнулась носом в плечо, замерла. Тиша оказался зажат между ними, смотрел в потолок стеклянными глазами.
Анна замерла от неожиданности. Алиса никогда не обнимала её первой — только в ответ, только когда Анна сама протягивала руки. А сейчас девочка подошла и обняла её сама.
— Ты не бойся, — сказала Алиса в плечо, глухо, уткнувшись. — Я уже большая, я помогу. И Тиша поможет. Он сильный.
Анна медленно обняла в ответ, боясь дышать, боясь спугнуть этот маленький хрупкий мир, который доверился ей. Глаза защипало, но она сдержалась. Не сейчас и не при ней.
Они стояли так, наверное, минуту. Может, две. Алиса отстранилась первой, вытерла щёку и улыбнулась.
— Тиша тоже тебя обнял, — сказала она. — Он просто стесняется.
Анна кивнула, боясь что голос её сейчас подведёт.
Остаток времени они сидели рядом на диванчике, и Алиса рассказывала про свой любимый мультик, про то, как она однажды видела в парке белку, про то, что когда вырастет, будет ветеринаром, потому что любит животных больше, чем людей. Анна слушала, иногда задавала вопросы, иногда просто кивала, и ей казалось, что время остановилось и не нужно никуда спешить. Но оно не остановилось и в дверь постучали. Женщина в синей форме зашла, сказала несколько слов по-турецки и всё Анна поняла без перевода.
Алиса аккуратно закрыла раскраску, убрала карандаши в коробку, взяла Тишу на руки. Потом подошла к Анне, посмотрела на неё снизу вверх тем своим взрослым, серьёзным взглядом.
— А когда мы уедем? — спросила Алиса. — Ну, отсюда.
— Скоро, — сказала Анна. — Уже через пару дней полетим домой, все вместе.
— Все вместе, — Алиса помолчала, обдумывая.
— Да. Я, ты и папа.
— Трое, — девочка кивнула. — Много.
— Нормально, — улыбнулась Анна. — В самый раз.
Алиса подошла к двери, взялась за ручку и обернулась.
— Güle güle, моя Аня.
— Hoşça kal, Алиса.
Девочка улыбнулась и вышла.
Анна сидела на диванчике, глядя на закрытую дверь. В ушах всё ещё звучало «моя Аня». Она прокручивала эти слова снова и снова, проверяла, не послышалось ли. Анна вдруг поняла, что давно не чувствовала себя чьей-то. С Сашей они стали чужими задолго до его побега в Стамбул, просто она этого не замечала или делала вид.
Она поднесла руку к груди — сердце колотилось как бешенное. И слово «моя» теперь висело в воздухе между ней и девочкой, как ниточка, которую нельзя перерезать, иначе всё рассыплется.
Она посмотрела на листок с фиолетовым котом, который всё ещё сжимала в руке. Кот улыбался. Такой кривой, нелепый, с усами разной длины, но живой, потому что рисовала его девочка, которая верила, что он волшебный. Анна вдруг позавидовала этой вере — не наивной детской глупости, а способности придумывать то, чего нет, чтобы легче было жить. Она сама разучилась так. Слишком много правды обрушилось на неё за короткое время, и теперь защититься было нечем — ни выдумкой, ни надеждой.
Она вышла из приюта. На улице было свежо, небо затянуло облаками, но дождь так и не начинался — только ветер гнал по асфальту сухие листья, которых в Стамбуле почти не было. Анна поправила сумку, сунула руки в карманы и пошла к выходу со двора.
И увидела Сашу.
Он сидел на той самой скамейке у ворот, где они иногда ждали такси. Сидел, ссутулившись, локти на коленях, голова опущена. Рубашка мятая, волосы взлохмачены, ботинки не зашнурованы. давила тяжесть, которую он не мог сбросить.
Она подошла ближе. Саша поднял голову. Глаза красные, мутные, смотрят с трудом, как будто фокусируются с усилием. Анне не нужно было подходить вплотную, чтобы понять — запах перегара был слышен за несколько шагов. Внутри у неё что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое, последняя надежда, что он выдержит, что не сломается, что на него хотя бы можно положиться в том, что касается дочери.
— Ты пьян, — сказала она. Просто констатировала факт, который отрицать было бессмысленно.
— Анна, я не выдержал, — голос у него был сиплый, чужой. — Всё навалилось. Всё это, наш вчерашний разговор… я сорвался. Один раз, первый за всё время, я…
— Мерзавец, — перебила она.
Слово вырвалось само, тихое, но жёсткое, как удар хлыстом. Голос дрожал от злости, которую она пыталась сдерживать, но не получалось. Анна оглянулась на ворота приюта — тихо, никто не вышел, никто не смотрит.
— Ты хоть представляешь, что она там ждала тебя? — спросила Анна, и голос её стал чуть громче, но не сорвался на крик. — Она спросила меня, хотел ли ты вообще прийти. Хотел ли ты, Саша.
Он опустил голову, не смог смотреть на неё.
— А я не знала, что ответить, — продолжала Анна. — Потому что я не знаю, хотел ли ты. Может, и хотел. Может, нет. Но она — ребёнок, который смотрит на дверь и ждёт тебя. А ты сидишь здесь, нажрался, как последний… как последнее ничтожество.
Она замолчала, перевела дыхание.
— Ты ради чего всё это затеял? — спросила она уже тише, но жёстче. — Ради того, чтобы в последний момент сорваться и показать ей, что отцу нельзя верить? Что все взрослые одинаковые? Что она снова кому-то не нужна?
— Нужна, — глухо сказал Саша, не поднимая головы. — Ты же знаешь.
— Я ничего не знаю. — Анна смотрела на него с холодным отвращением, какое бывает только к тем, кого когда-то любила и кто эту любовь растоптал. — Ты шесть лет врал, молчал, прятал дочь. А когда пришло время отвечать, когда на тебя упала реальная ответственность — ты сорвался. У тебя есть совесть?
Саша молчал. Анна отвернулась, чтобы не смотреть на его опущенную голову, на его дрожащие руки, на всю эту жалкую картину. Она сделала несколько шагов в сторону выхода, потом остановилась, повернулась.
— Знаешь, что я поняла сегодня? — спросила она. — Я поняла, что она сильнее тебя, намного. В свои шесть лет. Она не плачет, не жалуется, не просит — она просто ждёт и верит. А ты… ты взрослый мужик, который не смог продержаться без бутылки несколько недель.
— Я больше не буду, — сказал он, поднимая на неё мутные, покрасневшие глаза.
Она махнула рукой и пошла к выходу. Потом остановилась:
— Через несколько дней мы улетаем. Я не буду врать Алисе, но и рассказывать ей правду о сегодняшнем дне тоже не буду. Пусть она хотя бы до отлёта думает, что у папы были дела, а не то, что ты слабак. Но рассчитывать на тебя я больше не буду, ни в чём. Она — да, она ребёнок, она ещё может научиться тебе верить. А я — нет, я уже всё поняла
Она развернулась и ушла. Быстрым шагом, через парковку, к воротам, на улицу. Не оборачивалась. Не хотела видеть его лицо, его дрожащие руки, весь этот крах, который она предвидела, но надеялась, что он не случится.
Она шла быстрым шагом, не разбирая дороги, пока не оказалась у маленького сквера с чахлыми деревьями. Села на скамейку, достала телефон. Руки дрожали.
Лена написала ещё утром, но Анна не ответила. Теперь она набрала сообщение:
«Он сорвался, напился. Сидел у ворот приюта, как бездомный. Я его ненавижу».
Отправила. Через минуту пришёл ответ.
«Аня, ты как?»
«Не знаю. Злюсь и устала. Алиса сегодня назвала меня “моя Аня”. Я думала, разревусь прямо там».
«Ты молодец. Просто переживи этот день».
Анна встала со скамейки, сунула телефон в карман и пошла к отелю пешком. Она свернула на знакомую улицу, потом на другую, обгоняла редких прохожих, не глядя на них. В голове крутилось одно и то же: радость от того, как Алиса обняла её сама, как назвала «моя Аня», как смеялась над её турецким произношением. И рядом с этим — мерзкое, липкое чувство, когда она увидела Сашу на скамейке и поняла, что он пьян. Тепло и стыд. Счастье и отвращение. Всё вместе, вперемешку, в одной груди, и непонятно, чем дышать.
Она подошла к отелю, толкнула дверь и вошла внутрь.
Продолжение следует...
Подпишись, если понравился рассказ!
Следующая часть: