Я уверен, что в аду заготовлен специальный отдельный котёл для мудаков, которые допивая последнюю чашку кофе, ставят пустой кофейник обратно на подогрев. От жара его стекло лопается, рассыпаясь на тысячи мелких осколков. У меня даже есть на примете такой конкретный мудак — Виталик. Мой сменщик. Хотя «сменщик» — слово громкое. Мы с ним никогда не виделись.
Странное у нас тут расписание на метеостанции «Объект-7». Я заступаю с полуночи до полудня. Двенадцать часов. Да, это больше, чем обычная ночная смена. Но нас всего двое, так что делим сутки пополам.
И когда твоя смена начинается в полночь, а впереди вся ночь, кофе — это не просто прихоть. Это горькая необходимость.
Иногда мне хочется придушить Виталика. Вот так, голыми руками обхватить его шею и выдавить из него всю погань. Сегодня как раз такая ночь. Только вот как задушить того, кого никогда не видел? Приходится общаться по-нашему, записками. Конечно, он оставил одну.
«Сорян братик за кофейник. Отвлекся, сам знаешь, как это бывает. Заявку уже оставил, новый должны сегодня подвезти. Если что — ты в курсе, как связаться с начальством».
Ага, «связаться с начальством». Оставить им очередную записку на огрызке бумаги из блокнота. Интересно, они хоть когда-нибудь, кому-нибудь, отвечали не писульками? Представляю, как это выглядело бы: звонишь, и слышишь на другом конце живой голос. Дикость. Господи, когда я вообще в последний раз с кем-то разговаривал? Ну, то есть, с тобой, «братан-Виталик», мы вроде как общаемся. Но это же каракули на бумаге, а не живое общение. Понимаешь?
«Короче, братан, еще раз извини. Удачной смены».
Удачной смены. Ну да. Без кофе-то. Уже чувствую, как наваливается усталость, а я на смене от силы минут десять. Может пятнадцать? Были бы тут часы, знал бы точно.
Хотя тут много каких приблуд не мешало бы добавить. Нормальную кухню, например, а не этот огрызок состоящий из микроволновки и раковины. Я бы с удовольствием иногда жарил себе яишенку. А вместо этого жру всяку заморозку на завтрак, обед и ужин. Котлеты с пюрешкой, пельмени, блинчики с мясом. Неважно, какое время суток. В морозилке всегда только «ужины». Список бесконечен. Морозилка каждое утро забита под завязку всякой всячиной, среди которой нет ни яичницы, ни сырников.
Уверен, Виталику ништяк. Его смена с полудня до полуночи, он может позавтракать как белый человек. А я? Я хочу оладьев со сгущенкой! Хочу горячих домашних пиражков. Нормальной еды хочу!
Ладно, размечтался. Понятно, что если бы начальство и расщедрилось на приличные завтраки, это были бы какие-нибудь замороженные вареники. Везет мне, как покойнику. Ведь я тот самый мужтк, которому досталась ночная смена на забытом богом «Объекте-7».
Старый добрый «Объект». Знаете, я ни разу за все время работы не следил за погодой. Я здесь не для этого. Я здесь для того, чтобы всё оборудование работало и могло следить за погодой. По крайней мере, так мне объяснило начальство в своих редких и лаконичных «коммюнике». А под «коммюнике» я имею в виду записки на стикерах. Они даже не парятся с блокнотом, как Виталик. Просто царапают на клейком листочке что-то вроде: «Прекратите рыть ямы у опоры антенны». Или: «Ваш уровень потребления кофеина вызывает у нас тревогу. Отныне мы подмешиваем в ваш кофе цикорий». Или: «Кричать и разговаривать с собой по ночам не предоставят вам особых привилегий. Прекратите. Это раздражает».
Такая вот фигня. Ну, хоть почерк у писавшего ровный. Аккуратный, каллиграфический. На это, должно быть, ушли годы кропотливых тренировок. Впечатляет.
Господи, где этот чертов кофейник? А? Виталик, конечно, не указал время на записке, потому что часов у нас, блин, нет. Но я-то знаю, что она точно написана до полуночи. У начальства была уйма времени, чтобы прислать новый. Честно говоря, я даже слегка взбешён, что они не поставили эту просьбу в приоритет. Да, конечно, мой уровень кофеина «вызывает у них тревогу», но они же это уже исправили, верно? Хотят, чтобы я пил ещё меньше — пусть подмешивают больше этой своей безкофеиновой бурды. Они вообще могут снять меня с кофеина, а я даже не замечу. Кофе-то дешевый, разницы во вкусе не почувствую.
Я в отчаянии оглядываю свою конуру. Вот столешница с микроволновкой, разбитым кофейником и маленькой раковиной. Под ней — шкафчик с запасами: бумажные стаканчики, пакетики с сахаром, полотенца, чистящее средство. Всякая мелочь. Рядом — пластиковый стеллаж. Сухари, орешки, протеиновые батончики, сухофрукты. Хоть какое-то разнообразие после замороженных полуфабрикатов. На нижней полке — упаковки с водой. Наконец, холодильник. Странный такой, где основное отделение — морозилка, а холодильная камера — это маленький отсек наверху. В основном, чтобы хранить недоеденное и охлаждать воду. Но иногда они подкидывают туда пакет молока. Однажды, кажется, на Новый год — потому что на улице был собачий холод — там стояла бутылка шампанского. Это было восхитительно. Но лишь раз.
У следующей стены стоит моя койка. Ну, или наша, Виталик же тоже на ней спит. На ней я просыпаюсь в начале смены и на ней же отрубаюсь в конце. Когда я заступаю, она всегда аккуратно заправлена. Сильно сомневаюсь, что это делает Виталик. Наверное, начальство заходит во время пересменки, чтобы прибраться, заправить койку и забить морозилку едой. Не то чтобы я их когда-нибудь видел. Должно быть, я вырубаюсь мертвым сном, как только моя смена заканчивается. Я так понимаю, меня куда-то переносят, потому что не могу представить, чтобы Виталик был в восторге от моего храпа на протяжении двенадцати часов. Да, они должны меня куда-то уносить. И Виталика тоже. Если только... ему не разрешено уходить домой. У него есть дом? А у меня? Надо бы записать и спросить у начальства.
В торце койки — дверь в крохотный санузел. Унитаз, раковина, шкафчик с туалетной бумагой и мылом. И сухой душ. Да, именно, сухой душ. Заходишь внутрь, и он чистит тебя и твою одежду одновременно, используя какой-то сжатый воздух или звуковые волны. Начальство как-то оставило записку с объяснением, но я её потерял и не помню точно, как это работает.
На стене напротив кухоньки — пульт управления. Огромная махина из скрученных болтами металлических панелей, утыканная циферблатами, кнопками, манометрами и мигающими лампочками.
Мигающими лампочками? Вот дерьмо!
Я бросаюсь к пульту. Красный огонёк над одной из панелей монотонно вспыхивает. Ни сирены, ни зуммера, так что это не совсем авария. Но внимания требует немедленного.
— Так, так, посмотрим, — бормочу я себе под нос, хватая толстенный талмуд инструкции, прикованный к пульту тонкой металлической цепочкой. Пролистав страницы, нахожу раздел «Красные мигающие индикаторы».
«На какой панели мигает индикатор?» — спрашивает меня инструкция. Не голосом, конечно, а аккуратно напечатанным текстом в хорошо организованной таблице.
Я смотрю на название панели — «Ограждение периметра» — и веду пальцем по странице до нужной строки.
«Не тревожьтесь, — гласит инструкция. — Если звуковой сигнал отсутствует, красный индикатор означает приближение к главным воротам. В зависимости от времени года, оденьтесь соответствующим образом и проследуйте для инспекции. Вероятнее всего, это доставка по внеплановому запросу».
Хм, интересно. Доставка у ворот. У «Объекта» есть ворота? Видимо, да, раз в инструкции так написано. Я отпускаю талмуд, и он качается на своей цепи. Какое сейчас время года? Как мне одеться? Я смотрю на свой серый рабочий комбинезон. Этого хватит?
Рядом с пультом есть вторая дверь. Она ведёт на улицу. Забавно, что на метеостанции нет ни одного прибора, который бы показывал погоду снаружи.
Я распахиваю дверь. Мелкие снежинки врываются внутрь вместе с ледяным порывом ветра, мгновенно выстужая комнату. Я захлопываю дверь и ёжусь. Комбинезона точно не хватит. А где куртки, ботинки? Я оглядываюсь. В шкафчике пусто. В ванной только два полотенца. Где?!
Тут мой взгляд цепляется за пластиковый ящик, торчащий из-под койки. Ах, да. Точно!
Я вытаскиваю ящик, вскрываю его и улыбаюсь. Там не только зимняя куртка, шапка, перчатки и ботинки, но и летняя рубашка с парой шорт. И даже шлепанцы. Отпихиваю летнее барахло в сторону. Мне нужно другое. Быстро натягиваю на себя теплую одежду и готовлюсь к вылазке.
Глубокий вдох. Я топаю к двери и снова открываю её. Холод обжигает, но снег... какой он красивый! Я раньше когда-нибудь видел снег? Должен был. Мне же... сколько мне лет? За тридцать? Сорок? Не может же быть за пятьдесят? Неважно.
Я выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. Никакого общего освещения, только тусклые фонари вдоль тропинки, уходящей в морозную тьму. Ворота, должно быть, там.
Я иду быстро, потому что даже в ботинках ноги уже начинают замерзать. Прохожу мимо основного оборудования, которое больше похоже на трансформаторную подстанцию, чем на приборы для изучения погоды. Низкий, давящий гул от него отдаёт в голову, заставляя затылок неметь. Какое-то пустое ощущение в черепе. Я тру шею и ускоряю шаг, радуясь, когда гул наконец стихает, оставаясь позади.
Через несколько метров тропа раздваивается, но, к счастью, есть указатель. «Главные ворота» — налево. Направо — табличка «Проход строго запрещён». Туда я и не собирался.
Еще пара минут холодного марш-броска, и я у цели. Прямо перед воротами, с моей стороны, стоит коробка. Удобно, даже открывать ничего не надо.
— Только бы кофейник, только бы кофейник, — бормочу я, приближаясь. Коробка — обычный бежевый картон. Ни этикеток, ни обозначений.
Я уже собираюсь разорвать скотч, чтобы убедиться, что внутри то, что мне так отчаянно нужно, но меня отвлекает звук. Будто кто-то наступил на сухую ветку.
Я подхватываю коробку под мышку и подхожу ближе к воротам. На коробке-то надписей нет, а вот на воротах есть. «Высокое напряжение. Не приближаться». Полезно знать. Я мог бы серьезно пострадать, случайно коснувшись сетки-рабицы. Интересно, весь забор под напряжением? Я поворачиваюсь и вижу такие же таблички, уходящие вдоль ограждения в обе стороны.
Звук повторяется. Я подхожу к воротам так близко, как только смею.
— Эй! Есть там кто? — кричу я в темноту. — Кто здесь? Это закрытая территория!
Я вслушиваюсь. Никто не отвечает. Наверное, белка или енот. Если так холодно, значит на дворе зима. Зверьё в лесу, окружающем «Объект», наверное, голодное. Я предполагаю, что в лесу есть зверьё. Никогда его не видел, но оно должно быть. В лесах всегда есть зверьё. Надо оставить записку Виталику, спросить, видел ли он кого-нибудь.
Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, как вдруг слышу шепот:
— Семен... это ты?
Я резко оборачиваюсь.
— Кто здесь?! Покажись!
Ничего не вижу. Ничего не слышу. Считаю до пятидесяти, как, кажется, предписывает инструкция. Когда я дохожу до последней цифры и ничего не происходит, я пожимаю плечами и бреду обратно в тепло. Хватит с меня этого холода. Пора заварить свежий кофе.
Внутри тепло — как будто одеяло, которым тебя в детстве укрывает мама. Я захлопываю дверь, ставлю коробку на столешницу и стягиваю с себя зимнюю амуницию, оставаясь в комбинезоне. Немного знобит, но мысль о свежем кофе согревает.
Я бросаюсь к коробке и разрываю её.
— Эм... что это за хрень? — спрашиваю я сам себя.
Это не кофейник. Это электрический чайник, а вокруг него — шесть пачек чая. Две зелёного, две «Эрл Грей» и две мятного. Ни намека на кофе. Но меня так просто не проведёшь. У меня теперь есть электрочайник, который кипятит воду. Это все, что мне нужно.
— Хорошая попытка, — снова говорю я никому.
Ставлю чайник на столешницу, наливаю воды, включаю. Кнопка загорается. Я иду за контейнером с молотым кофе, но его нет на месте. Приседаю, открываю шкафчик... Его нет и там. Кофе хранится на стеллаже. Но и там его нет. Я перерываю все коробки с сухарями и батончиками — ни единой пачки.
Серьезно? Виталик выглушил весь кофе? Зная его — вполне может. Но почему начальство не прислало ещё? К чему этот чай?
Я снова заглядываю в коробку и вижу то, что пропустил. На самом дне — стикер.
«У вас высокое давление. Чай для вас будет полезнее», — гласит записка.
У меня высокое давление? С каких это пор?! И тут я вспоминаю записку про кофе без кофеина. Точно! Они хотят ограничить кофеин. Я всё время это забываю. А потом думаю: может, это не про меня, а про Виталика? Запасы-то на двоих. Так и должно быть. Черт бы побрал этого Виталика. Готов поспорить, он нарочно сломал кофейник. Но это бьёт рикошетом и по нему, а заодно и по мне. Чего бы он ни добивался, у него не вышло. Теперь нам придется пить чай. Будь он проклят!
Ну, по крайней мере, чай горячий. А мне сейчас не помешает согреться.
Я тяну единственный стул от пульта управления, чтобы сесть и посмотреть, как закипает вода, но замираю. Красный огонёк горит снова. Та же самая панель. Главные ворота.
— Да вы издеваетесь!, — бормочу я, снова натягивая на себя зимнюю одежду.
Чайник щёлкает и выключается. «Что ж, пусть хоть чай заваривается, пока меня нет». Я заливаю кипятком пакетик «Эрл Грея», натягиваю перчатки и снова выхожу в снег и ветер.
А ветер усилился. И снег тоже. Он летит почти горизонтально, заставляя меня ссутулиться и плотнее ухватиться за воротник. Гул оборудования впивается в голову, заставляя зубы и кости черепа вибрировать в унисон. В голове всплывают неприятные мысли. Мысли о крови и костях. О криках и плаче. Я вижу салон, но не машины. Салон самолета. Он где-то высоко в небе, в безопасности, и какая-то часть меня отчаянно хочет туда вернуться.
Вернуться? Что значит «вернуться»?
Но я быстро проскакиваю мимо гудящей подстанции, и ужасные мысли тают, когда я приближаюсь к главным воротам.
— Эй! — кричу я, едва дойдя до них. — Кто там?
Ни коробки, ни другой доставки. Я вслушиваюсь, но слышен только вой ветра. Насколько я могу судить, я совершенно один. Может, с датчиком что-то не так? Надо проверить по инструкции. Я возвращаюсь…
Что это? Что это такое?
Я наклоняюсь к воротам так близко, как смею, и смотрю на снег. Утоптанный снег. Прямо по ту сторону ворот — следы от ботинок. Но в этом есть смысл, верно? Кто-то же доставил коробку с чайником в прошлый раз.
Вот только... я вижу следы, ведущие к воротам и от них с одной стороны. И второй ряд следов, идущий с совершенно другого направления.
Мне нужна инструкция.
Я бегу так быстро, как только могу, почти не замечая гула, и врываюсь в здание, прямиком к висящему талмуду. Хватаю его, листаю до оглавления и ищу, что делать в случае вторжения. Но можно ли это считать вторжением, если они не пересекли забор? Неважно. Нахожу запись: «Действия в случае нарушения или попытки нарушения периметра». То, что нужно.
Переворачиваю страницу и хмурюсь, читая инструкцию.
«В случае попытки нарушения или фактического нарушения периметра, не предпринимать никаких действий. Запереться в здании и ждать. Все будет хорошо».
Не очень-то полезно. «Все будет хорошо». Откуда им знать, что всё будет хорошо?
Здание трясет от звука, похожего на взрыв. Потом я слышу снаружи выстрелы.
Что происходит? ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?! — ору я.
Ответом мне служит громкое шипение. Я верчусь, пытаясь найти источник. Это что, газ... из угла под потолком? Зачем... почему газ... зачем...
...голова мутная, а в лёгких болит, когда я сажусь на койке.
Постойте, почему я на койке? Я что, уснул? О нет, надо проверить пульт, убедиться, что всё в порядке.
Я вскакиваю, но тут же останавливаюсь — комната плывет перед глазами. Глубоко вдыхаю, ковыляю к пульту. Нет, всё в зелёной зоне. Ну, почти. Одна лампочка, та, что от главных ворот, кажется, вообще не горит. Ни красным, ни зелёным. Просто тёмная. Я несколько раз стучу по ней пальцем, но она никак не реагирует.
Странно, но это легко исправить. У нас есть запасные лампочки в ящике под пультом. Или были. Когда я выдвигаю ящик, он пуст. Ни одной лампочки, хотя их там должны быть десятки в маленьких картонных коробочках. Придется оставить записку начальству. Кто-то забыл пополнить запасы. Или, может, это Виталик что-то с ними сделал. С него станется — вынести их на улицу и разбить. Просто по приколу. Это очень в его духе.
Может, он оставил несколько на улице? У этого придурка концентрация внимания, как у мошки. Должно быть, вытащил всё и забыл где-то. Наверное, их уже занесло снегом, и они ни на что не годны. Но я должен проверить. Это моя работа, верно? Да, это... моя работа. А в чем она заключается?
Пытаясь обдумать эту дилемму, я подхожу к двери, открываю её и тут же захлопываю. Черт, как холодно. Когда успело так похолодать? Казалось бы, метеостанция могла бы хотя бы предупреждать о предстоящей погоде.
Я нахожу под койкой куртку, шапку и перчатки, натягиваю их. Ботинки, кажется, уже на мне, и то хорошо.
Выйдя на улицу, я мечусь по территории в поисках маленьких белых коробочек. Непростая задача, когда снег валит со всех сторон, наметая сугробы.
— Черт! — кричу я сквозь ветер.
И тут я замечаю, что горизонт начинает светлеть. Уже рассвет? Как шесть часов пролетели так быстро? Я же только заступил на смену.
Боль пронзает меня прямо за глазами, и в голове всплывают обрывки мыслей о чьем-то шёпоте в темноте. Я слышу странные звуки... выстрелы? Не то чтобы я знал, как звучат выстрелы. Или знал?
Потерпев поражение в поисках лампочек, я бреду по снегу обратно к зданию и к теплому чаю, который я заварил. Я ведь заваривал чай, да?
Внутри я стягиваю куртку и перчатки и спешу к своей кружке. Чай холодный.
Ледяной чай и рассвет за окном, вдобавок к тому, что я очнулся на койке, означают, что я выпал на какое-то время из пространства. Очевидно, на несколько часов. Такое случается. Кажется, давно не было. Но я почти уверен, что такое уже бывало. Надеюсь, начальство не будет на меня злиться. Спать на работе — это плохо.
В животе урчит. Я снова ставлю чайник и заглядываю в морозилку. Куриная лапша по-китайски. Да, звучит неплохо.
Я ставлю ужин в микроволновку, выливаю старый чай, ополаскиваю кружку и заливаю свежий пакетик. Микроволновка дзинькает. Ужин готов.
Я сдираю пленку с лотка, и в этот момент, клянусь, слышу стук в дверь. Но этого не может быть.
— Семёнов... Господин, это вы? — шепчет голос с той стороны.
Лоток с лапшой выпадает у меня из рук и разлетается по всему полу. Там кто-то есть!
— Господин, если вы там, пожалуйста, откройте. Мы здесь, чтобы...
Я вскрикиваю, когда за дверью грохочут выстрелы. Глухой удар, потом звук, будто с той стороны что-то тяжелое сползает по двери. Боже мой! Кого-то ранили?
Я бросаюсь к двери, но не успеваю сделать и трех шагов, как снова слышу это шипение. Мой взгляд метнулся в угол комнаты, и мне кажется, я вижу там дымку, но, может быть, это... может быть... может...
Я сажусь на койке. Голова раскалывается, глаза слишком сухие и жгут. Но это всё равно лучше, чем то, что творится в лёгких. Кашель не помогает, а только делает хуже. В горле ощущение, будто я полоскал его уксусом.
Постойте, там же был мятный чай?
— Оххх, — стону я, поднимаясь. Ну и хреново мне. Я бы запаниковал, что снова уснул на работе, но с такой усталостью я не мог проспать больше пары минут.
Шатаясь, я подхожу к столешнице, ставлю чайник. В животе урчит, и у меня всплывает смутное воспоминание о разогретой еде. Что это было? Неважно. Наверное, я не успел поесть.
Пока жду, когда закипит вода, я достаю из морозилки куриную лапшу и сую её в микроволновку. Образы разлетающейся по полу лапши проносятся в голове, и мне приходится опереться на столешницу, чтобы не упасть. Что это было? Я уронил ужин, а потом всё убрал? Я не помню, чтобы я что-то убирал.
Микроволновка дзинькает, вода закипела. Я хватаю еду, заливаю кипятком мятный чай и решаю, что, может быть, поем на улице. Свежий воздух пойдёт на пользу моим лёгким.
Но когда я открываю дверь, то с удивлением вижу, что на улице не просто холодно, но и взошло солнце. Я выхожу на мороз и делаю несколько глубоких вдохов. Холод пробирает до костей, заставляет дрожать, но горлу от него становится приятно. Может, надеть куртку?
Я съедаю ложку лапши и думаю, не вернуться ли внутрь, как вдруг раздается вой сирены. Это не к добру.
Я шагаю обратно в здание, но звук шипения и отвратительный запах заставляют меня тут же отступить. И хорошо, потому что дверь захлопывается перед носом, и я слышу, как щелкает замок. Блин, я бы точно не хотел сейчас оказаться внутри, чем бы там ни травили. Надо сообщить начальству, что у нас проблема.
Сирена продолжает реветь. Я собираюсь съесть еще ложку лапши, как вдруг что-то взрывается в районе главных ворот. Кажется, это и были сами ворота.
— Твою мать! — ору я и начинаю метаться, пытаясь сообразить, что делать. Мне нужна инструкция, но инструкция внутри, а я — нет. Чёрт!
Потом я вижу фигуры у ворот. Человеческие фигуры. Они бегут через пролом в заборе. Нас атаковали.
Я роняю лапшу и бегу за угол здания, чтобы спрятаться от незваных гостей. Внезапно вокруг начинается пальба. Были ли выстрелы раньше? Ночью? Я усмехаюсь про себя, потому что сейчас точно не ночь. Быстрый взгляд на небо показывает, что солнце почти в зените. Но это значит, что сейчас почти полдень. Моя смена заканчивается в полдень. Мне нужно попасть внутрь.
Едва я заворачиваю за угол, направляясь к двери и надеясь, что она уже не заперта, я слышу крик:
— Семёнов! Господин президент, мы за вами!
Несколько вооруженных людей в камуфляже бегут ко мне. Я бросаюсь к двери, дергаю ручку. Все ещё заперто. Погодите-ка. Почему они кричали?..
— Президент Семёнов, стойте, где стоите! Мы идём к вам! — орет один из них.
Выбора у меня особо нет. На мне только комбинезон, на земле снег, а дверь в «Объект» заперта. Я поднимаю руки вверх, когда они подбегают ко мне.
— НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! Я ПРОСТО ЗДЕСЬ РАБОТАЮ! — кричу я.
Люди выглядят сбитыми с толку, но быстро приходят в себя.
— Президент Семёнов, слава богу, мы наконец-то вас нашли. Пойдёмте с нами. Мы здесь, чтобы забрать вас домой.
— Домой? — я и так дома. Я киваю на дверь. — Я там живу.
— Умники из спецотдела предупреждали, что они могли покопаться у него в мозгах, — говорит один из них другому. — Возможно, раздвоение личности. Будет непросто.
— Слушайте, кем бы вы ни были, меня зовут Семён. Но я не президент. Просто душный старый техник, кажется. — Я качаю головой. — Мне бы с начальством связаться, всё это уладить.
Первый, кто заговорил, тоже качает головой.
— Вы — президент Иван Семёнов, и вы были похищены…
Он не договаривает. Главным образом потому, что его голова превращается в кровавый туман.
Кровь и ошметки черепа летят мне в лицо, и тут же чьи-то руки хватают меня, таща прочь от здания, к главным воротам. Справа от меня с криком падает человек. Другой, слева, просто валится на землю. Двое впереди разворачиваются ко мне лицом, и я вижу дырки у них во лбу. Двое сзади наваливаются на меня, сбивая с ног.
Давление внутри моей головы. Оно нарастает, нарастает, нарастает, пока…
— …какого хрена тут такой бардак? — спрашиваю я, поднимаясь с земли.
Потом я вижу бойню вокруг. Главные ворота снесены. Вокруг повсюду валяются трупы. Ревет какая-то сирена. В животе урчит. Что тут натворил Семён?! Я не могу обвинить своего братана в том, что у меня пустой желудок, но когда я вчера уходил со смены, тут все выглядело совсем иначе.
Я поднимаюсь, отряхиваю комбинезон и иду к зданию. Чья-то рука хватает меня за лодыжку. Один из солдат, которого я считал мёртвым, смотрит на меня.
— Президент… Семёнов… вы должны… бежать…
— Семёнов? — переспрашиваю я. — Братуха, меня зовут Виталик. Семён в ночную работает.
Человек пытается что-то сказать, но у него плохо получается. В основном из-за крови, которая льется у него изо рта. Потом он умирает. Я этому совсем не удивлен. Слишком много крови он потерял.
Я смотрю на весь этот беспорядок.
— Спасибо тебе, Семён. Огромное спасибо, — говорю я, заходя в здание. — Совсем не похоже на Семёна — оставлять после себя такой срач. Но, может, у братана была плохая ночь. Ну, ты знаешь, как это бывает. С кем не случалось, братишка.
Надеюсь, внутри есть записка с объяснениями от начальства. О, и может, они доставили новый кофейник. Мне бы сейчас очень не помешала бы чашечка кофе. В горле немного першит, и такое чувство, будто я почти не спал этой ночью.
Ну да ладно. Не в первый раз, правда?
Вот бы только эти странные солдафоны, которые постоянно нападают на «Объект», перестали называть меня Семёновым.
Меня зовут Виталик, чёрт их подери!