Зима того года была необычайно лютой, словно сама смерть выдыхала холод на наш род. Я носила под сердцем своего первенца, когда за первые четыре месяца один за другим ушли трое. Сначала тетя А. Спустя месяц — мой папа. Не успела осесть земля на его могиле, как за ним последовал дядя В. Тетя А. при жизни часто бросала ему в лицо пророчество: «Меня не станет — и ты полгода не протянешь». Она не ошиблась. Смерть забирала их в самом расцвете, вырывая из жизни тех, кому еще строить и строить.
Я пыталась убедить себя, что это лишь цепочка трагических совпадений. Но чем больше рос живот, тем гуще становились сумерки в моей квартире.
Смерть отца разбила меня. Говорят, беременным нельзя на кладбище, но разве можно удержать дочь? Вечерами, оставаясь одна, я чувствовала на затылке чей-то липкий, немигающий взгляд. Я боялась обернуться, боясь увидеть в углу знакомый силуэт, который не должен там находиться.
Папа всегда возвращался домой ровно в 18:00. Мы жили на пятом этаже старой хрущевки, где каждый скрип половицы был знаком до боли. На девятый день после похорон это началось.
Ровно в шесть вечера в пустом подъезде раздавались тяжелые, мерные шаги. Хруст. Скрип. Пауза. Шаг с опорой на правую ногу — папина походка. Я замирала у двери, глядя в глазок. На площадке — никого. Лишь густая, мертвая тишина и запах сырой земли, просачивающийся сквозь щели.
Ночами он приходил во снах. Он не говорил, просто стоял рядом, и от его присутствия веяло таким холодом, что я просыпалась с ледяными руками, чувствуя, как ребенок внутри меня тревожно затихает.
Старая знахарка, взглянув на меня, лишь перекрестилась:
— Мертвец за тобой ходит, девка. Душу не отпускает и дитя за собой тянет. Иди на могилу, сделай, что скажу, но помни: что бы ни услышала, кто бы ни звал — не оборачивайся. Оглянешься — там и останешься.
Середина февраля. Кладбище встретило меня могильным безмолвием. Центральные аллеи были расчищены, но до папиного холмика пришлось идти по колено в снегу. Я сделала все, как велела старуха. Слезы замерзали на щеках, когда я шептала прощальные слова.
Я развернулась, чтобы уйти. Первый шаг по своим же глубоким следам. И вдруг воздух за спиной задрожал.
— Дочь... Доченька... — голос был хриплым, надтреснутым, словно шел из-под толщи льда и земли.
Сердце пропустило удар. Это был папа. Он звал меня с такой тоской, что рука сама потянулась обернуться, схватить его, обнять. Но я помнила наказ. Я рванулась вперед, проваливаясь в сугробы.
— Постой! Куда же ты? Обернись! — голос становился громче, он уже не звучал с могилы, он был прямо за моим плечом. Я слышала яростный скрип снега под чьими-то тяжелыми шагами. Нечто невидимое бежало за мной, почти касаясь моей спины ледяным дыханием.
Я влетела в машину, задыхаясь. Голос отца не исчез — он теперь звучал внутри моей головы, навязчиво, как заевшая пластинка, выжигая мозг изнутри. Голова раскалывалась так, будто в виски вбивали гвозди.
Дома я провалилась в тяжелое беспамятство. Мне приснилась широкая, черная река. На том берегу, в сером тумане, стоял отец. Он больше не звал. Он молча поднял руку, прощаясь, и медленно растворился в мареве.
Я проснулась через десять часов. Головная боль исчезла, а в душе воцарилась пугающая, звенящая пустота. Прошло пять лет. Папа больше никогда не приходил в мои сны. Он ушел окончательно.
Мой сын родился ровно через шесть месяцев после той зимы. Иногда, когда он смотрит на меня своим серьезным, не по-детски мудрым взглядом, я вижу в нем черты отца. Те же глаза, та же линия губ. И иногда мне становится страшно: действительно ли папа тогда ушел за реку, или он нашел способ вернуться, догнав меня в ту февральскую стужу?