Корпоратив в честь юбилея фирмы устраивали в «Берёзовой роще» — загородном ресторане с деревянными балками под потолком и огромными окнами, за которыми чернел ноябрьский лес. Я надела синее платье, которое купила ещё два года назад, но так и не носила. Оно сидело хорошо. Во всяком случае, так сказал Антон, когда я вышла из спальни.
— Ты красивая, — сказал он и поцеловал меня в висок. Торопливо, по-привычному. Как целуют, когда опаздывают.
Мы и правда опаздывали. Нас ждала машина. На улице было минус восемь, и я забыла перчатки на тумбочке в прихожей, но возвращаться не стала — примета плохая.
Надо было вернуться.
***
В «Берёзовой роще» уже гудело. Столы были накрыты на сорок человек, по центру — живые еловые ветки и белые свечи в высоких подсвечниках. Антон сразу же нашёл своих коллег — похлопал кого-то по плечу, засмеялся, и я увидела, как он преображается: становится громче, шире в плечах, свободнее. Дома он был тихий. На работе, я чувствовала, другой.
Меня усадили рядом с женой бухгалтера Никиты — её звали Светлана. Она была разговорчивая, рассказывала про ремонт на кухне, про то, как плитку клали криво, и я кивала и ела оливье, и смотрела, как Антон через стол разговаривает с молодой женщиной в красном платье.
Женщину я видела первый раз.
Она была лет двадцати семи — двадцати восьми. Тёмные волосы, убранные в небрежный узел, из которого выбивались пряди. Высокие скулы. Красное платье, облегающее. Она слушала Антона и улыбалась — не вежливо, а по-настоящему, будто ей и правда интересно.
Я потянулась к бокалу.
— Это кто? — спросила я у Светланы, кивнув в ту сторону. — В красном?
Светлана посмотрела.
— А, это Маша. Машенька Орлова. Она у них в отделе новая, с лета. Говорят, очень толковая.
— Она в отделе у Антона?
— Ну да. А что?
— Ничего, — сказала я. — Просто интересно.
Светлана тут же вернулась к рассказу про плитку. Я ела и смотрела.
***
Первый тост сказал директор — Геннадий Михайлович, крупный мужчина с седыми висками и голосом, который заполнял зал без микрофона. Он говорил про двадцать лет компании, про преданность, про команду. Все хлопали. Антон хлопал громче всех — он любил Геннадия Михайловича, часто цитировал его за ужином.
Потом начались тосты помельче. Говорил начальник отдела продаж — долго и путано. Говорила Нина Васильевна из бухгалтерии — коротко и по делу. И вот слово взял Антон.
Он встал, застегнул пиджак — такая у него привычка перед тем, как говорить публично, — и я вдруг почувствовала что-то похожее на нежность. Двенадцать лет вместе, и я всё ещё замечаю его привычки.
Антон говорил хорошо. Он умел. Рассказал историю про свой первый день в компании — как перепутал этажи и попал на собрание чужого отдела, просидел полчаса, прежде чем понял. История была смешная. Я её знала — слышала раньше, дома, за чаем.
Все засмеялись.
И она засмеялась — громко, запрокинув голову, так, что пряди выбились из узла окончательно. Смех у неё был настоящий — не тот, которым смеются из вежливости. Она смеялась так, будто это была лучшая история, которую она когда-либо слышала.
Антон посмотрел на неё.
Это длилось секунду. Может, меньше. Но я увидела.
***
— Тебе долить? — спросил меня сосед справа, мужчина лет пятидесяти с добродушным лицом. Я не запомнила, как его зовут.
— Спасибо, нет.
— Не пьёте?
— Немного.
Он кивнул и отвернулся. Я смотрела на стол — на хлебные крошки у своей тарелки, на недоеденный кусок рыбы. Есть больше не хотелось.
Маша Орлова говорила что-то своей соседке, и соседка кивала. Потом Маша повернулась к Антону — он сидел через одного от неё — и сказала что-то вполголоса. Антон засмеялся. Коротко, но засмеялся.
Я отложила вилку.
«Стоп», — сказала я себе. Это было внутри, тихо и твёрдо. Стоп. Ты сидишь на корпоративе своего мужа и считаешь, сколько раз он смотрит на коллегу в красном платье. Это ненормально. Ты устала. Выпей воды. Поговори со Светланой про плитку.
Я выпила воды. Поговорила со Светланой.
Но боковым зрением всё равно видела.
***
После горячего объявили танцы. Диджей был молодой, ставил что-то современное, и народ потянулся на небольшой пятачок у дальней стены. Антон не любил танцевать — это я знала точно. Дома, на наших редких выходах, он всегда сидел за столом с бокалом и смотрел, как другие.
Я пошла в туалет — поправить тушь, просто подышать. В коридоре было прохладнее, пахло хвоей от декоративных ветвей на стенах. Я постояла у зеркала. На меня смотрела женщина в синем платье с аккуратной укладкой и тёмными кругами под слоем консилера, которые она старательно скрыла перед выходом.
«Ничего не происходит», — сказала я своему отражению.
Отражение не ответило.
Когда я вернулась в зал, Антон танцевал.
Не с Машей. С Ниной Васильевной из бухгалтерии — та его буквально вытащила за руку, я потом узнала. Нина Васильевна была маленькая, шустрая, лет шестидесяти, и танцевала так, будто ей было двадцать. Антон неловко переминался, но улыбался.
А Маша стояла у стены с бокалом в руках и смотрела на танцующих. Одна. Не звала никого, и её не звали. Что-то в этом было — в том, как она стояла. Немного отдельно. Немного в стороне от общего веселья.
Я взяла свой бокал и подошла к ней.
Сама не знаю зачем.
— Не танцуете? — спросила я.
Она повернулась. Вблизи она была красивее, чем издалека, — и одновременно как-то моложе, почти девочка. В глазах что-то усталое.
— Не очень умею, — сказала она. — Точнее, умею, но стесняюсь. Вы жена Антона Сергеевича?
— Да. Ирина.
— Маша, — она протянула руку, и мы пожали. Рукопожатие у неё было нормальное, не вялое. — Я в его отделе с августа. Он хороший руководитель.
— Знаю, что хороший, — сказала я.
Она улыбнулась. Не широко — просто чуть приподняла уголки губ.
— Вы давно вместе?
— Двенадцать лет.
— Ого, — сказала она, и в этом «ого» не было ничего снисходительного. Скорее что-то похожее на удивление. — Это... здорово. Правда.
Я не знала, что ответить. Сказала:
— А вы здешняя или переехали?
— Переехала. Из Перми. Год назад.
— Одна?
Она помолчала секунду.
— Одна.
Музыка сменилась на что-то медленное. На пятачке закружились пары. Нина Васильевна наконец отпустила Антона, и он, я видела, с облегчением направился к бару.
— Мне нравится ваш город, — сказала Маша. — Только привыкаю ещё. Знакомых мало.
— Это тяжело, — сказала я.
— Да. Но ничего. Справляюсь.
Она сказала это просто, без жалости к себе. Просто как факт. Я посмотрела на неё — на усталость в глазах, на браслет из тонких серебряных колец на запястье, который она всё время крутила пальцем, — и подумала, что, наверное, неправильно её поняла.
Наверное.
***
Домой мы ехали в такси. Антон был немного выпивший — не пьяный, но расслабленный, откинулся на спинку сиденья, смотрел в окно. Фонари мелькали.
— Хороший вечер, — сказал он.
— Да.
— Ты как? Не скучала?
— Нет. Со Светланой разговаривала. Про ремонт.
Он хмыкнул.
— Она всем про этот ремонт рассказывает. Уже полгода.
— Антон.
— Что?
Я смотрела на фонари.
— Эта Маша. Орлова. Расскажи про неё.
Пауза была маленькая — может, я придумала её.
— А что рассказывать? — сказал он. — Толковая девочка. Быстро вошла в курс дела. Перспективная.
— Она из Перми переехала. Одна.
— Ну да, — сказал он. — Что-то там у неё случилось, я не вникал. Она не рассказывает особо.
— Ты с ней часто разговариваешь?
Он повернул голову.
— Ира, она в моём отделе. Я с ней разговариваю столько, сколько нужно по работе.
— Я просто спросила.
— Ты просто спросила или ты что-то имеешь в виду?
Машина остановилась на светофоре. Красный свет заливал салон.
— Ничего не имею в виду, — сказала я.
Он помолчал. Потом взял мою руку — она лежала на колене — и сжал. Несильно. Привычно.
— Ты красивая сегодня была, — сказал он.
Я не ответила. Смотрела на красный.
***
Дома я не могла уснуть. Антон засопел почти сразу — он всегда так, стоит лечь. А я лежала и смотрела в потолок. За окном была тишина, только изредка — машина по улице.
Я думала про её смех.
Громкий, настоящий. Не прикрытый ладонью, как смеются некоторые женщины — стесняясь своего смеха. Открытый. И про то, как Антон тогда посмотрел на неё — не долго, не специально, но посмотрел.
«Ты параноишь», — сказала я себе.
Может быть.
Но я двенадцать лет знаю этого человека. Я знаю, как он смотрит на меня. И я знаю, что последние... сколько? Полгода? Год? Он смотрит иначе. Не плохо. Не жестоко. Просто — мимо. Как смотрят на то, что всегда есть рядом и что не нужно разглядывать специально.
Я встала, пошла на кухню, сделала чай. Сидела за столом в темноте, грела руки о кружку.
Наши отношения не плохие. Это важно понимать. Мы не ругаемся. Он не груб. Он помогает с Дашей, когда я занята, он помнит, что я не ем кинзу, он выносит мусор без напоминаний. Всё это есть.
Но когда последний раз он смеялся со мной — по-настоящему, запрокинув голову?
Я не могла вспомнить.
***
Утром в субботу я убиралась. Это мой способ думать — двигаться, делать что-то руками, пока голова работает сама. Вытирала пыль с полок в гостиной, переставляла книги, и руки нашли старый альбом — бумажный, с фотографиями, из тех времён, когда ещё печатали.
Я не собиралась его открывать.
Открыла.
Там были мы с Антоном лет восемь назад — в Карелии, на скалах над озером. Я помню тот день: было холодно, хотя и август, ветер срывал волосы, и Антон всё время пытался поймать мою шапку, которую сдуло, и мы оба смеялись так, что почти падали. Фотография была немного смазанная — кто-то из попутчиков снимал. На ней видно только, что нам смешно.
Я долго смотрела на эту фотографию.
Потом закрыла альбом и поставила обратно.
Даша вышла из своей комнаты с планшетом в руках.
— Мам, можно ещё полчаса?
— Ты уже два часа сидишь.
— Ну мам.
— Нет. Иди читай или рисуй.
Она сделала страдальческое лицо и ушла обратно. Я слышала, как хлопнула дверь — не со злости, просто потому что у неё вечно хлопает. Антон давно обещал починить пружину.
Я пошла на кухню, поставила чайник.
Думала про фотографию. Про смех на скале.
Про то, что смех — это не мелочь. Это что-то важное в отношениях, что исчезает первым и незаметнее всего. Не ругань, не холодность — ругань и холодность видны сразу. А смех уходит тихо. Просто в какой-то момент понимаешь, что давно уже не смеялась с этим человеком. И не можешь вспомнить — когда именно перестала.
***
Через три дня я увидела сообщение.
Не специально. Антон оставил телефон на зарядке в кухне и ушёл в душ, а телефон зажёгся от уведомления. Я несла мимо чашки из комнаты — просто несла чашки, просто шла мимо.
Имя было написано без фамилии. «Маша».
Я не стала читать. Поставила чашки в мойку и вышла из кухни.
Вот и всё.
Нет — не «вот и всё». Потому что я весь день потом думала об этом. Мыла пол и думала. Забирала Дашу из школы и думала. Готовила ужин и думала. «Маша». Просто имя без фамилии. Это ещё ничего не значит. Коллеги пишут коллегам. По работе. В любое время.
За ужином я смотрела на Антона. Он рассказывал Даше про какой-то смешной случай с принтером в офисе. Даша смеялась. Я накладывала картошку и смотрела на его руки — большие, с короткими ногтями, с шрамом на указательном пальце левой руки от давней стройки на даче. Эти руки я знаю наизусть.
— Мам, а ты чего не смеёшься? — спросила Даша.
— Смешно, — сказала я. — Просто думаю о своём.
— О чём?
— О работе.
Даша потеряла интерес и вернулась к картошке.
После ужина Антон помог ей с домашним заданием по математике — они сидели за столом, он объяснял что-то про дроби, она хмурилась и грызла карандаш. Я мыла посуду и слышала их через открытую дверь. Слышала его голос — терпеливый, негромкий.
Это тоже был он. Этот человек, который объясняет дроби дочери в десять вечера.
Я думала: почему мы умеем быть терпеливыми с детьми и не умеем — друг с другом? Почему с чужими людьми вежливы, а с теми, кто рядом, позволяем себе быть... никакими?
***
Я позвонила подруге Оле в среду. Оля работает в поликлинике, звонить ей лучше после шести.
— Привет, — сказала она. — Что случилось?
— Почему сразу что-то случилось?
— Потому что ты звонишь в среду вечером, а не в выходные как обычно.
Я помолчала.
— У тебя есть время?
— Есть полчаса, потом надо Тёмку купать. Говори.
Я рассказала. Про корпоратив, про красное платье, про смех, про взгляд, про телефон. Оля слушала — я слышала это по тишине, она умеет слушать тихо.
— И что ты сейчас хочешь? — спросила она, когда я закончила.
— Не знаю. Понять, наверное.
— Понять что? Изменяет он или нет?
— Да. Наверное.
— Ира, — сказала Оля. — Ты по одному имени на экране и одному взгляду на корпоративе пытаешься сделать вывод о человеке, с которым прожила двенадцать лет.
— Я знаю, что это звучит...
— Это звучит как усталость, — перебила она. — Не его. Твоя. Ты давно так? Вот это — смотреть на него и видеть что-то не то?
Я подумала.
— Не знаю. Давно.
— Тогда, может, дело не в Маше.
Она помолчала. Я молчала тоже.
— Ты поговорила с ним?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не знаю, что говорить. Потому что, если я ошибаюсь, — буду выглядеть идиоткой. А если не ошибаюсь...
— Если не ошибаешься, лучше знать, чем не знать.
— Лучше знать, чем не знать.
— Это легко говорить.
— Да, — согласилась она. — Легко. Но ты же сама мне позвонила. Значит, уже знаешь, что делать.
После разговора с Олей я ещё долго сидела на кухне. Чай остыл. Я не стала подогревать. За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий и нерешительный, он таял, не долетая до земли.
Я думала про то, что сказала Оля: «Может, дело не в Маше». И понимала, что она права. Маша была поводом — нет, не поводом. Маша была моментом, в который я наконец перестала делать вид, что всё в порядке.
Потому что всё в порядке — это такое удобное состояние. Живёшь в нём и не замечаешь, как постепенно становится чуть хуже. Чуть дальше. Чуть тише. Как вода остывает — незаметно, пока не опустишь руку и не поймёшь: уже холодно.
***
Я не говорила с ним три дня. Не потому что избегала — просто не могла найти момент, когда было бы можно. Когда Даши нет рядом. Когда не поздно и не слишком рано. Когда я сама в порядке достаточно, чтобы говорить спокойно.
В пятницу Даша ночевала у бабушки. Антон пришёл домой в семь — я слышала, как он снимает ботинки в прихожей. Вошёл в кухню, открыл холодильник.
— Ужин есть? — спросил он.
— Суп. Подогрей.
Он налил суп в кастрюлю, поставил на плиту. Встал рядом, пока грелось. Я сидела за столом с книгой, которую не читала.
— Антон.
— Угу.
— Мне нужно тебя спросить кое-что. Серьёзно.
Он обернулся. Увидел моё лицо и выключил плиту. Сел напротив.
— Что?
Я положила книгу.
— Что происходит с нами? Последнее время.
Он молчал. Не спрашивал «что ты имеешь в виду» — значит, понимал, о чём я.
— Ничего не происходит, — сказал он наконец.
— Антон.
— Ира, что ты хочешь услышать?
— Правду.
Он посмотрел на стол. На солонку в форме совы — мы купили её на рынке в Суздале пять лет назад. Я помню, как мы тогда смеялись, потому что продавец уверял, что сова приносит кулинарное счастье, а Антон сказал, что нам с нашими способностями нужна сова побольше.
— Я не изменяю тебе, — сказал он. — Если ты про это.
— Я не только про это.
— А про что?
— Про то, что мы с тобой... — я подбирала слово. — Разъехались. Как-то. Ты здесь, я здесь, Даша здесь, и мы все делаем своё. И это нормально — но я не помню, когда мы последний раз разговаривали. По-настоящему.
Он молчал долго.
— Я устаю, — сказал он. — На работе сейчас тяжело. Квартал закрываем, давление сверху. Прихожу — и сил нет.
— Я знаю, что устаёшь.
— Ну так о чём тогда?
— О том, что я тоже устаю. И мне тоже нужно... не знаю. Чтобы ты иногда смотрел. Просто смотрел на меня.
Он поднял глаза.
— Я смотрю.
— Нет, — сказала я. — Не смотришь. Ты смотришь мимо. Ты смотришь сквозь. Это разные вещи, Антон. Ты понимаешь?
Тишина. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я понимаю, про что ты.
И что-то в том, как он это сказал, — не оправдываясь, не защищаясь, просто «понимаю», — что-то сжалось у меня в горле.
— Маша Орлова, — сказала я.
Он не дрогнул. Это было важно.
— Что Маша?
— Ты смотрел на неё на корпоративе. Когда она смеялась.
— Ира...
— Я не обвиняю. Я говорю, что видела. И что мне это больно.
Он потёр лицо руками. Жест усталый, знакомый.
— Она просто человек, которому интересно работать, — сказал он. — Новый. Живой. Задаёт вопросы, спорит, предлагает идеи. Я не... я ничего не делал. Но да — рядом с ней я чувствую себя... не знаю. Как будто я ещё тоже что-то могу. А не только закрываю квартал и проверяю отчёты.
Это он сказал честно. Слишком честно, может быть.
— А рядом со мной? — спросила я.
Долгая пауза.
— Рядом с тобой я чувствую себя человеком, который не оправдал ожиданий, — сказал он. — Которого терпят.
Я не ожидала этого.
— Антон. Я не терплю тебя.
— Ира, я вижу, как ты на меня смотришь. Когда я прихожу поздно. Когда забываю что-то. Когда у Даши опять двойка, и ты не говоришь ничего, но смотришь.
— Это потому что я устала ждать, пока ты заметишь.
— А я устал от ощущения, что всегда виноват.
Мы смотрели друг на друга через стол. Совка-солонка стояла между нами.
— Мы оба дошли до этого, — сказала я наконец. — Да?
— Похоже.
— И что теперь?
Он встал, подошёл к плите, снова поставил кастрюлю. Долго смотрел на конфорку.
— Я не знаю, — сказал он. — Но, наверное, надо что-то делать. Потому что я не хочу... не хочу туда, куда мы движемся.
— Куда мы движемся?
— Туда, где мы чужие люди с одной фамилией.
***
Той ночью мы не помирились — это не тот разговор, после которого обнимаются и засыпают счастливыми. Мы поели суп. Говорили ещё — долго, в основном тихо, иногда болезненно. Антон сказал вещи, которых я не ждала. Я сказала вещи, которые носила в себе, видимо, давно.
Про то, что устала быть той, кто всё помнит. Про то, что хочу иногда, чтобы он позвонил среди дня просто так — не потому что надо, а потому что вспомнил. Про то, что боюсь стать для него фоном.
Он слушал. Это было важно.
Потом сказал, что чувствует себя невидимым дома. Что ему кажется, будто он нужен как функция — зарплата, машина, ремонт. Что давно не помнит, когда мы смеялись вдвоём.
Это было больно слышать. Потому что он был прав.
— Мы можем поехать куда-нибудь, — сказал он вдруг. — Не знаю. В феврале. Просто уехать. Без Даши, попросить маму. Хотя бы на три дня.
— Куда? — спросила я. Не потому что важно — куда. Просто хотела слышать, что он думал об этом.
— Не знаю. Куда ты хочешь?
— Куда угодно, где есть море, — сказала я. Моря не было ни у одного из наших вариантов в феврале, и мы оба это знали. Но это неважно.
— Тогда Сочи, — сказал он. — Море формально есть.
Я почти улыбнулась.
— Формально.
— Это что-то, — сказал он. — Лучше, чем ничего.
Мы не договорились про Сочи в ту ночь. Может, поедем, может, нет. Но что-то изменилось в самом воздухе кухни — стало немного легче. Как после грозы, когда давление падает.
***
На следующей неделе Оля позвонила сама.
— Ну как?
— Поговорили.
— И?
— И ничего не решилось, — сказала я. — Но стало понятнее.
— Это уже что-то.
— Мы записались к семейному психологу. На пробное занятие. Через две недели.
Тишина.
— Ира, — сказала Оля. — Это правда что-то.
— Посмотрим.
— Я рада.
Я и сама была рада — хотя не уверена была, что это правильное слово. Скорее — облегчена. Как бывает, когда долго несёшь тяжёлое и наконец ставишь на землю. Ещё не знаешь, что с этим делать, но уже не несёшь.
— Посмотрим.
— Я рада.
Я и сама была рада — хотя не уверена была, что это правильное слово. Скорее — облегчена. Как бывает, когда долго несёшь тяжёлое и наконец ставишь на землю. Ещё не знаешь, что с этим делать, но уже не несёшь.
***
Пробное занятие с психологом было в четверг вечером. Кабинет оказался обычным — диван, два кресла, маленький столик с кактусом. Психолог — женщина лет сорока пяти, Наталья Игоревна — говорила негромко и не торопила.
Антон сначала сидел как на совещании — прямо, закрыто, руки на коленях. Я это видела. Наталья Игоревна, кажется, тоже видела, но ничего не сказала.
— Расскажите, что привело вас сюда, — сказала она.
Мы помолчали. Потом я начала говорить. Потом Антон.
К концу часа мы оба устали — так устают после физической работы. Но было что-то правильное в этой усталости. Как будто не просидели, а сделали что-то.
На улице Антон взял мою руку. Просто так — не торжественно, без слов. Мы дошли до машины, и я думала: вот так. Вот так это выглядит. Не красиво и не просто. Просто — рука в руке, ноябрьский воздух и кактус в кабинете психолога.
Наталья Игоревна сказала в конце: «Вы оба здесь. Это главное».
Я запомнила.
***
Про Машу я думала ещё раз — уже после. Думала о том, что она сделала, сама не зная об этом.
Она просто смеялась. Громко, честно, не сдерживаясь. Над историей про перепутанные этажи.
Я думала: что я знаю про неё на самом деле? Переехала из Перми. Одна. Знакомых мало. Браслет из серебряных колечек на запястье, который она крутила. Усталость в глазах, которую я поначалу приняла за что-то другое.
Может, у неё там, в Перми, тоже была история. Может, она тоже однажды стояла у стены с бокалом и смотрела на что-то, что разваливается. И уехала — не убегая, а в попытке начать с чистого листа.
Я не знала. И не собиралась знать. Это была её жизнь.
Но я подумала: она смеялась потому, что смешно было. Вот и всё. Просто смешная история, и она смеялась. А я сидела через стол и видела в этом смехе угрозу — потому что сама давно перестала так смеяться. Потому что внутри меня накопилось столько тихого беспокойства, что чужой открытый смех казался чем-то чужеродным. Недостижимым.
Это был не её смех. Это было моё зеркало.
И то, что я в нём увидела, оказалось важнее любых подозрений.
Не измены. Не предательства. Просто двух усталых людей, которые так долго шли рядом, что перестали оборачиваться.
Я не знаю, что будет дальше — с нами, с психологом, с тем разговором за супом. Жизнь не обещает красивых концовок. Но я знаю, что в ту ноябрьскую ночь что-то сдвинулось. Не разрушилось — сдвинулось. Как мебель, которую давно надо было переставить.
За окном был декабрь. Выпал первый снег.
Антон позвонил в обед — просто так. Спросил, как я. Я сказала: нормально. Он сказал: я думал о тебе. Потом — пауза. Потом: я купил билеты в Сочи. На февраль. Там будет холодно, но море будет.
Я стояла посреди кухни и держала телефон.
— Ты купил.
— Ну да. Пока не раздумал.
— Антон.
— Что?
— Спасибо.
Он помолчал.
— Ир. Это я тебя должен... — он не закончил. — В общем. Море будет. Формально.
— Формально этого достаточно.
Я положила телефон. Посмотрела в окно — на декабрьский двор, на голые деревья, на первый снег, который на этот раз лёг и остался.
Это были обычные слова. Обычный звонок. Но я их записала — не буквально, а вот так, внутри. Чтобы не забыть, что они были. Что мы оба были — здесь, в этом, пытаясь.