Зловещие предзнаменования
В конце августа 1796 года, когда петербургские вечера стали уже по-осеннему прохладны, императрица возвращалась в карете от графа Самойлова. Она была в духе — смеялась шуткам Льва Нарышкина, строила планы на будущее. И вдруг — замолчала. В тёмном небе над Невой прочертила огненный след падающая звезда. Екатерина проводила её взглядом и, как записал потом свидетель, произнесла странно, без обычной своей иронии: «Вот вестница скорой смерти моей».
Вы скажете — суеверие, достойное простолюдинки, но не просвещённой государыни. Что ж, это была та самая Екатерина, которая переписывалась с Вольтером и называла себя «ученицей философов». Но знаете, какая странность? В те же дни, как шептались потом в дворцовых коридорах, произошло и другое. Ночью фрейлины, дежурившие у дверей опочивальни, увидели, как сама императрица в ночном чепце и со свечой в руке вышла из спальни и направилась в тронный зал. Они удивились, но окликать не посмели. А минуту спустя из спальни раздался звонок — тот самый, которым Екатерина обычно вызывала прислугу. Фрейлины в ужасе отворили дверь и увидели императрицу..., лежащую в постели. Она проснулась и пожаловалась, что кто-то ходит по дворцу и мешает ей спать.
Тень императрицы гуляла по дворцу сама по себе. За несколько недель до смерти. Что это — игра воображения придворных? Возможно. Но слишком уж много этих «возможно» сплелось в один тугой узел в последние дни Северной Семирамиды.
Я часто думаю: почему люди так не любят простые объяснения? Почему нам обязательно нужно, чтобы великий правитель не просто умер от удара, а погиб в расцвете лет от кинжала мстителя или — прости Господи — под тяжестью жеребца? Наверное, потому что простая смерть слишком несправедлива. Она уравнивает императрицу с последним крепостным. А история требует драматургии. Она требует, чтобы в конце был занавес — желательно с кровью, тайной и проклятием.
И такой занавес Екатерине обеспечили. Да не один — целых три.
Изнанка величия
Знаете, какая деталь меня всегда поражала? Когда императрицу нашли на полу в гардеробной, её тело оказалось настолько грузным, что шестеро дюжих лакеев не смогли поднять его на кровать. Шестеро! Императрицу, которая тридцать четыре года держала в своих руках судьбу империи от Балтики до Чёрного морья, уложили умирать на полу, на красном сафьяновом матраце.
Символ? О да. Грандиозный, страшный в своей обыденности символ конца. Так заканчиваются империи — не под гром пушек, а на полу в собственной уборной.
Екатерина Алексеевна, урождённая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, пришла к власти в этом дворце тридцать четыре года назад. Пришла через кровь — кровь собственного мужа, императора Петра III, убитого в Ропше при странных, так до конца и не прояснённых обстоятельствах. Она сделала Россию великой державой, расширила её границы, переписывалась с лучшими умами Европы и собрала при дворе созвездие талантов. И вот — финал. Шестеро слуг не могут поднять её тело с пола.
Впрочем, давайте по порядку. Потому что слухи о смерти Екатерины — это отдельный театр. Театр теней, где правда и вымысел сплелись так тесно, что не разорвать.
Три смерти императрицы
Слух первый — самый грязный. Будто бы императрица погибла, пытаясь вступить в противоестественную связь с жеребцом, и тот её раздавил. Эта сплетня родилась не в России — её придумали во Франции, где ненавидели русскую царицу за то, что она не стала спасать Людовика XVI от гильотины. Потом ту же историю рассказывали о Марии-Антуанетте. Знаете этот приём? Если хочешь уничтожить репутацию женщины — обвини её в сексуальной распущенности. Лучше всего — в такой, какая даже вообразить себе трудно. И пусть попробует оправдаться.
Но при чём здесь лошадь? А при том, господа, что Екатерина действительно любила верховую езду. Сохранился её портрет верхом — в мужском платье, с гордой осанкой. Она была отличной наездницей. Этого оказалось достаточно. Зёрна лжи лучше всего прорастают на почве полуправды.
Слух второй — изящнее, тоньше. О польском мстителе. Дескать, Екатерина приказала переделать древний трон польских королей династии Пястов в стульчак для своей уборной. Не просто уничтожила Речь Посполитую — но ещё и надругалась над её святыней. И будто бы некий польский карлик пробрался во дворец, спрятался в этом самом стульчаке и, дождавшись, когда императрица сядет на него, снизу нанёс ей удар кинжалом в «интересное место». Так она и истекла кровью.
Красиво? Жутко красиво. Месть из могилы. Расплата за растоптанную государственность. Но увы — и это миф. Хотя зерно правды в нём есть. Трон Пястов действительно переделали в предмет нужника. И Екатерина действительно им пользовалась. Поляки были в ярости. Но никакого карлика-мстителя не существовало.
Слух третий — самый загадочный. О том, что императрицу убили по приказу собственного сына. Павел Петрович, будущий император Павел I, ненавидел мать. Она отняла у него престол, она держала его в чёрном теле, она отстранила от воспитания его сыновей — своих любимых внуков Александра и Константина. Она собиралась передать трон не ему, а Александру, минуя сына. И вот — она умирает. Умирает вовремя. Слишком вовремя. Павел сжигает её завещание, даже не читая. Хоронит мать рядом с отцом, которого она свергла и которого, возможно, приказала убить. Сводит их вместе в могиле — жест, полный зловещей иронии.
Но убийство? Нет. Я не нашёл доказательств. Хотя мотив был. Ещё какой мотив.
Анатомия удара
Давайте отбросим легенды и посмотрим на факты. Они, как всегда, прозаичнее вымысла. Но разве от этого менее драматичны?
6 ноября 1796 года по старому стилю. Семнадцатое — по-новому. Екатерине шестьдесят семь лет. По тем временам — возраст почтенный. Она давно уже не та стройная немка, что приехала в Россию тридцатилетней девушкой. Она располнела, с трудом ходит. Её мучают головные боли и незаживающие раны на ногах. Но она держится. Бравирует здоровьем. Ещё в августе пишет Гримму: «Я весела и чувствую себя лёгкою, как птица».
Врачей она не жалует. «Боль и доктор стали у меня однозначущими словами», — признаётся она в письме. Лечится сама — каплями Бестужева, кровопусканиями. А в последнее время, по совету какого-то знахаря, принимает холодные ванны для ног. Платон Зубов, последний фаворит, настоял — дескать, помогает от отёков. Помогло? Да, только совсем не так, как хотелось бы.
Утро шестого ноября началось как обычно. В семь часов Екатерина проснулась, выпила кофе, села за бумаги. Потом отправилась в гардеробную. Прошло десять минут, пятнадцать, полчаса. Камердинер Захар Зотов забеспокоился — никогда ещё императрица не задерживалась там так долго. Он осторожно приоткрыл дверь.
Дальше — сцена, достойная кисти художника. На полу лежит грузное тело в утреннем платье. Глаза закрыты, лицо багровое, из горла вырываются хрипы. Зотов зовёт на помощь. Прибегают лакеи, пытаются поднять императрицу — и не могут. Тащат матрац, укладывают прямо на пол.
Вызван лейб-медик Роджерсон. Диагноз ясен: апоплексический удар. Говоря современным языком — инсульт. Обширное кровоизлияние в мозг. Роджерсон пускает кровь, прикладывает к ногам «шпанские мухи» — пластыри, вызывающие раздражение, по тогдашней методе. Тщетно. Императрица не приходит в сознание.
Тридцать шесть часов агонии. Тридцать шесть часов, в течение которых у постели умирающей собирается вся империя. Павел приезжает из Гатчины. Внуки плачут. Придворные шепчутся, строят планы на новое царствование. А она лежит на красном сафьяновом матраце и хрипит — великая государыня, перед которой трепетала Европа.
В девять часов сорок пять минут вечера семнадцатого ноября 1796 года сердце Екатерины остановилось. Врач констатировал смерть. Империя замерла в ожидании нового царя.
Тени на троне
И вот тут начинается самое интересное. То, ради чего я, собственно, и взялся за это расследование.
Вы заметили, сколько совпадений? Падающая звезда — за два с половиной месяца до смерти. Призрак императрицы в тронном зале — за несколько недель. Падение в гардеробной — в день удара. Слишком много для простой случайности, не находите?
Я перечитал свидетельства очевидцев. Граф Хвостов, присутствовавший на том самом балу у Самойлова, оставил подробную запись. Падающая звезда была — он видел её своими глазами. Екатерина действительно сказала фразу о «вестнице смерти», но тут же рассмеялась и добавила, что не верит в предрассудки. Фрейлина Матюшкина, которой она потом пересказала этот случай, заметила: «Народ, матушка, толкует, что звезда упала к хорошему — значит, улетит от нас великая княжна Александра Павловна в Швецию». И Екатерина успокоилась.
А призрак? Камер-фурьерский журнал — официальная хроника жизни двора — молчит об этом эпизоде. Но молчит ли он потому, что ничего не было, или потому, что приказано было молчать? При Павле Петровиче многие документы последних дней царствования матери были... скажем так, утрачены. Или уничтожены.
И ещё одна деталь. За несколько дней до смерти Екатерина вызвала к себе архитектора и приказала перестроить один из залов. «Я хочу умереть в новом зале», — сказала она. В шутку? Возможно. Но ровно через три дня её не стало.
Слишком много «возможно», повторяю я снова. Слишком много теней сгустилось вокруг последних дней Северной Семирамиды.
Исповедь на сафьяновом матраце
А теперь — самое страшное. То, о чём не любят говорить историки.
Камер-фурьерский журнал утверждает, что императрица, лежавшая без сознания на красном матраце, была исповедана, приобщена святых таинств и соборована. Простите, но как?! Как может исповедаться человек, который не приходит в сознание? Как он может принять причастие, если не может глотать?
Ответ прост и страшен: никак. Это была фикция. Спектакль для придворных и для истории. Императрица умерла без покаяния — как жила. А церковный обряд совершили над телом, которое ещё дышало, но уже не было Екатериной.
Почему? Потому что православный государь не может умереть без причастия. Это бросило бы тень на всю династию. На легитимность власти. На саму идею «божественного помазанника». И тогда церковные иерархи — с ведома Павла или без — совершили то, что требовала политическая целесообразность. Они «исповедали» бессознательное тело.
Наследник теней
Павел приехал в Зимний, когда мать ещё дышала. Он вошёл в комнату — и что он почувствовал? Облегчение? Торжество? А может быть, страх? Ведь он знал: Екатерина собиралась лишить его престола. В её бумагах лежало завещание в пользу внука Александра. Лежало — до того самого утра, пока Павел не вошёл в кабинет матери и не сжёг документ в камине, даже не развернув.
Что там было написано? Этого мы никогда не узнаем. Огонь съел тайну. Но сам факт сожжения говорит о многом. Павел боялся. Боялся, что даже из могилы мать сумеет отнять у него корону.
И тогда он сделал жест — страшный, театральный, в духе античной трагедии. Он приказал похоронить Екатерину рядом с Петром III. Той самой, кого она свергла. Тому самому, кого, возможно, убила. И в соборе Петропавловской крепости они лежат теперь рядом — муж и жена, враги при жизни, навеки соединённые смертью.
Но и это ещё не всё. Павел приказал посмертно короновать отца. Гроб Петра III извлекли из могилы в Александро-Невской лавре, доставили в Зимний, и сын возложил корону на череп отца. Потом оба гроба — Екатерины и Петра — везли через весь Петербург в Петропавловский собор. Рядом. Вместе. Словно два призрака, обречённые на вечное соседство.
Вот так ушла из жизни великая императрица, оставившая неизгладимый след в истории России. Делитесь своими мнениями в комментариях, заслужила ли такой смерти Екатерина II.