Военная служба, унизительная гонка за дворянством, любовь к бесприданнице Марии Лазич, которая закончилась трагедией, и, наконец, брак с Марией Боткиной — по расчёту или по любви? Фет бросает поэзию на 17 лет, становится успешным помещиком и коннозаводчиком, а затем, вернув утраченное имя, снова берётся за перо. Во второй части — о том, как сложилась жизнь «поэта и воина», о его позднем шедевре «Вечерние огни», о загадочной смерти и о том, как Фет приобрел статус классика русской литературы.
«Солдат, коннозаводчик, поэт и переводчик»
Так однажды описал свой портрет в четырёх словах Фет великому князю Константину Романову, также поэту.
Начало службы обещало быть тяжёлым. Единственный плюс - при вступлении в армию Фету возвращалось российское гражданство. Пока Афанасий оставался разночинцем, притом без военного образования, ему светило только звание унтер-офицера. Он надеялся, что, приложив старание, сумеет быстро его получить, продвинуться по службе и через какой-нибудь год выйдет из полка дворянином. Не тут-то было.
Во-первых, его ждала служба в провинции. Для столичных гвардейских полков у Фета не было ни статуса, ни средств. Он вступил в Херсонский кирасирский Военного ордена полк по знакомству. Рекомендацию «вольноопределяющемуся действительному студенту из иностранцев» написал сосед Шеншина по имению - племянник командира этого полка Д. Остен-Сакена. Гонка за титул началась, но победить в ней шансов не было. Старая парадигма «поэт и царь» опять решалась в пользу царя. Дело в том, что Фет надел армейский мундир в апреле 1845 года, а в мае Николай I, не желавший, чтобы дворянское сословие пополняли «кухаркины дети», издал указ о повышении барьера до первого старшего офицерского звания - майора. Пришлось Фету служить уже не год, а десять лет. Вот-вот нагонит своё майорство и будет свободен. Увы! Окончательно разрушил надежды бравого офицера «царь-освободитель» Александр II. В 1856 г., в первый же год, вступив на престол, он выдвинул для соискателей дворянства новое условие - только офицер, достигнувший звания полковника, получал диплом на дворянское достоинство, жалованный герб, патент на чин и т.п. Фет понял, что эту высоту не одолеет и в 1858 году вышел в отставку. Но за 13 лет службы много что произошло, и в творческом, и в личном плане.
Итак, рыхлый молодой человек 25-ти лет должен был стать боевым офицером. К нему приставили двух вахмистров для обучения строевой службе и верховой езде. Фет стиснул зубы и усердно принялся за обучение. «Мне сильно захотелось преобразиться в форменного кирасира, - вспоминал Фет, - и я мечтал о белой перевязи, лакированной лядунке (сумке для пороха), палаше, медных кирасах, и каске с гребнем из конского хвоста. Я со всем рвением предался изучению фронтовой службы». Он вставал в шесть утра и шёл через весь город Елисаветград (ныне Кропивницкий) на строевые занятия, потом на конный манеж, где другой вахмистр гонял его верхом на корде. Он выдержал характер. Отношением к воинскому долгу, мужеством, деловыми и человеческими качествами, справедливостью к равным себе и подчиненным, умением держать себя в руках заслужил уважение солдат и офицеров. Служба изменила его кардинально. Из мешковатого романтического юноши Фет быстро превратился в подтянутого офицера и, главное, великолепного воина кавалериста, в числе лучших на учениях, смотрах (в том числе царских), маневрах. Увидев его на коне, корпусной командир, особенно отличавший умелых кавалеристов, указал на него свите, одобрив посадку корнета Фета: «Славно ездит».
Полностью отдаваясь службе, стихи писать не перестал. Это было как дыхание.
Эти думы, эти грёзы -
Безначальное кольцо.
И текут ручьями слёзы
На горячее лицо.
Сердце хочет, сердце просит,
Слёзы льются в два ручья;
Далеко меня уносит, а куда - не знаю я.
Гарнизон дислоцировался в маленьких городках Херсонской губернии, куда не доходили книги и журналы и с большими задержками приходила почта. Долго будущий исправный кирасир чувствовал себя изгоем. Военной выправки не имел, старослужащие посмеивались. Общих интересов с сослуживцами у человека с университетским образованием и поэта не было. «Никого кругом, - писал он другу-орловцу Ивану Борисову. - И пророни я слово, этот люд осмеёт». Начинающий воин ужасается новым реалиям, сравнивает службу, к которой только учится привыкать, с «грязной лужей, в которой тонет нравственно и физически». Но задыхаясь в бездуховной обстановке, всё преодолевает и будет вознаграждён удивительной, сердечной любовью девушки - дочки местного бедного помещика Лазича, обрусевшего серба. Знакомясь с некоторыми семьями, Фет на одном из провинциальных балов знакомится с Марией Лазич. Ей 22 года, Фету 28. Красавица, музыкантша, любит и давно знает стихи Фета, а главное любит его самого. Он словно вырвался в иной мир:
Какое счастие! И ночь, и мы одни.
Река, как зеркало, и всё блестит звездами;
А там-то... Голову закинь-ка да взгляни:
Какая глубина и чистота над нами.
О, называй меня безумным! Назови
Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею.
И в сердце чувствую такой прилив любви,
Что не могу молчать, не стану, не умею...
Это была не просто любовь, но слияние двух душ. Мария словно растворилась в этом чувстве. Через год, в марте 1849 года Фет написал Ивану Борисову: «Я встретил существо, которое люблю. И что еще важнее - глубоко уважаю. Но у неё нет ничего, и у меня ничего. Вот тема, которую я развиваю и вследствие которой я ни с места». Однажды Фету потребовалось пошить новый мундир из толстого сукна. Он пришёл к портному, хотел сделать заказ. Потом записал: «На вопрос, сколько будет стоить работа, портной назвал семьдесят рублей. Но у меня в кармане не было и семи». Прошло два года, Фет получал очередные звания, которые ничуть не приближали его к дворянству. И остро нуждался в деньгах - отец посылал средства, сколько мог - немного и не регулярно, а именно 300 руб. в год. Это были гроши. Афанасия и Марию окружающие уже считали женихом и невестой. Но рассудок взял верх над сердечным влечением. Как по другому поводу сказал Сергей Довлатов, «беспомощный беспомощному - не помощник». Вместо прозябания в глухой провинции Фет выбрал карьеру. С Марией объяснился, мол, мы оба без средств. И поддержки нет и ждать неоткуда. «Рая в шалаше» ни тебе, ни себе не хочу. Другу честно написал: «Я не женюсь на Лазич, и она это знает, а между тем умоляет не прерывать наших отношений».
1 июля 1850 г. произошла трагедия. Девушка курила папироску, искры упали на кисейное платье, оно вспыхнуло. Мария вскочила, бросилась в сад. Она превратилась в пылающий костер, упала вся обожжённая. Через четыре дня умерла. Перед смертью прошептала: «Он не виноват». Фет понял, что погубил своё счастье своими руками. И до конца жизни винил себя в гибели любимой. Писал уже почти в конце жизни:
С опочившей я глаз был не в силах отвесть --
Всю погасшую тайну хотел я прочесть.
И лица твоего мне простили ль черты? --
Ничего, ничего не ответила ты!
Или такое.
Долго снились мне вопли рыданий твоих. -
То был голос обиды, бессилия плач;
Долго, долго мне снился тот радостный миг,
Как тебя умолил я - несчастный палач.
Проходили года, мы умели любить,
Расцветала улыбка, грустила печаль;
Проносились года, - и пришлось уходить:
Уносило меня в неизвестную даль.
Подала ты мне руку, спросила: «Идешь?»
Чуть в глазах я заметил две капельки слез;
Эти искры в глазах и холодную дрожь
Я в бессонные ночи навек перенёс.
В 1851 году он получил возможность перевестись в гвардию, где производство шло быстрее. Теперь Фет штаб-ротмистр в лейб-гвардии Его Высочества уланском полку под Санкт-Петербургом. И показывает себя в лучшем виде на лагерных сборах в Красном селе. Гвардия - это особый лоск, выучка, изысканная любезность, взаимопомощь. Фет ни в чем не уступил, отличился на инспекторском смотру. Даже был назначен однажды ординарцем к императору. Совершил скандальный поступок - от этой чести отказался, так как имел не новый, а многократно чищенный мундир. Готов был за отказ идти под суд, но не предстать перед царём в недостойном виде. Отказ последствий не имел.
Надежды Фета на получение потомственного дворянства вследствие военной карьеры обрушил указ нового императора Александра II о том, что с декабря 1856 года стать частью этого сословия можно лишь выслужив чин полковника. Это стало его личной катастрофой. «Итак, мой идеальный мир разрушен давно. Что ж прикажете делать. Служить вечным адъютантом -- хуже самого худа -- ищу хозяйку, с которой буду жить, не понимая друг друга».
Но у судьбы были свои планы в отношении офицера, потерявшего смысл в военной службе. Перемены случились в следующем, 1857 году. До этого был издан еще один сборник стихов. Но после внезапной смерти императора в феврале 1855 года и провала Крымской кампании стране было не до поэзии, тем более такой, как у Фета - о любви и природе. Общество ждало обновления. Весной штаб-ротмистр Фет взял отпуск по семейным обстоятельствам и привёз больную сестру Надежду в Москву лечиться. Устроив ее в больницу, он попытался возобновить литературные знакомства, утраченные за 12 лет отсутствия в Москве. В том числе с публицистом и критиком Василием Боткиным, представителем большой состоятельной семьи чаеторговца Петра Боткина. А Боткин, пригласив Фета на семейный обед, представил его своей младшей сестре Марии. Дело было в апреле на пасху, а в августе в Париже уже состоялось венчание и свадьба в русском ресторане. Старший брат Льва Толстого Сергей Николаевич, хорошо знавший московскую музыкально-литературную «тусовку», так описал Марию Петровну в замужестве: «Жена Фета была не первой молодости, некрасива, неинтересна, но добрейшей души и хорошая хозяйка». Еще Толстой был уверен, что это брак по расчету, а не по любви. Это неправда. Действительно, Марии Боткиной было уже почти 29 лет, и она не блистала красотой. Но ее обаяние, музыкальность (так ведь было и с Лазич), тяга к стихам, душевная открытость не могли не тронуть Фета. Он тогда же написал ей в альбом:
«Забыв зимы душевный холод,
Хотя на миг горяч и молод,
Навстречу сердцем к вам лечу.
Почуя неги дуновенье,
Ни в смерть, ни в грустное забвенье
Сегодня верить не хочу».
Фет тянулся к этой женщине, чувствуя ее доброе сердце и возможность с ее стороны преданной любви. И сам писал к ней, когда ей пришлось уехать за границу, сопровождая заболевшую сестру: «Я желаю быть Вашим ближайшим и преданнейшим другом». Он начал переписку, едва Мария отъехала от дома. Потом не выдержав, не стал дожидаться ее возвращения, а бросился в Париж, имея ее согласие выйти за него замуж.
Это не было и безоглядное увлечение. Мария призналась Афанасию, что больших капиталов не имеет, только то, что завещано отцом Петром Кононовичем. Фет сообщал семейный финансовый расклад брату Марии Василию Петровичу. Он за время службы сумел скопить 35 тысяч, у Марии было столько же. Заложив эти деньги в банк, можно иметь 4,5 тысячи руб. годового дохода. «А с этим можно жить мило».
После длительного общения с Фетом брат Василий сообщал сестре о том, почему он одобряет этот брак: «Фет самобытно умён, без фразы и без прикрас, без малейшей натянутости и лживости. Он прямодушен, деликатен и честен, и на душе его чисто и светло... День вашей свадьбы будет для меня самым радостным днём моей жизни. Фет может быть самым примерным мужем». Так и стало. «Голубчик Фет», ласково звала его жена. «Слава богу, что сердце мое еще может так любить», - благодарил Марию за подаренное счастье Афанасий Афанасьевич. «С этой минуты и на всю жизнь женщины, кроме вас, для меня не существует», признавался Фет. И это была правда.
Видя бесперспективность службы, Фет в 1858 году вышел в отставку и приступил к осуществлению давнего жизненного плана: заработать состояние, вернуть имя и дворянство.
Фермер и лирик - в одном
Разночинец не имел права становиться помещиком, но с воцарением Александра II и подготовкой реформ правила владения землёй стали более либеральными. И в 1860 году Фет купил хутор Степановку - недостроенный домик и 200 десятин пахотной земли. Вложив большой труд, он превратил это имение в цветущее поместье, завёл мельницу, конезавод, пустился в торговые обороты. Тургенев, не упускавший возможности сказать колкость о Фете, писал Я. Полонскому: «Он теперь сделался агрономом-хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл с какими-то волосяными вихрами за и под ушами. О литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом». Писатель уверял, что «все эти предприятия наполняют карманы Фета ручьями целковых». Вместо лирики Фет теперь в журнале «Русский вестник» публикует статьи о земледельческом деле «Заметки о вольнонаёмном труде», «Помещик пореформенного типа», «По вопросу о найме рабочих» и т.д. Действительно, стихи он писать забросил. Фет говорил о себе как о поэте навсегда конченном, за 17 лет, напоминал он Константину Романову, с 1860 по 1877 год, пока был сельским тружеником и 11 лет мировым судьёй и трёх стихотворений не написал.
Лев Толстой возражал: «Не верю, чтобы вы кончили. Я свежее и сильнее вас не знаю человека».
В 1877 году Фет уже мог продать Степановку за внушительную сумму в 105 тыс. руб. И купить благоустроенную усадьбу Воробьевка в Курской губ. Там был барский дом на берегу реки Тускарь, вековой парк 18 десятин, 270 десятин леса. Фет усадьбу реконструировал, выкопал два пруда, построил в доме второй этаж. Одному из бывших однополчан писал: «Я был бедняком, офицером, полковым адъютантом, а теперь, слава богу, Орловский, Курский и Воронежский помещик, коннозаводчик и живу в прекрасном имении с великолепной усадьбой и парком. Всё это приобрёл усиленным трудом, а не мошенничеством». Он прекратил ревностно заниматься хозяйственной деятельностью и вернулся к стихам. «В Воробьёвке муза пробудилась от долголетнего сна и стала посещать меня так же часто, как на заре моей жизни», - признается он К.Р. Стал готовить последний сборник стихов «Вечерние огни». Его дар, по общему признанию, сохранил свежесть и юношескую силу, достиг высшего развития.
Покуда на груди земной
Хотя с трудом дышать я буду,
Весь трепет жизни молодой
Мне будет внятен отовсюду.
Еще.
Я тебе ничего не скажу,
Я тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.
Целый день спят ночные цветы.
Но лишь солнце за рощу зайдёт,
Раскрываются тихо листы,
И я слышу, как сердце цветёт...
У Тургенева с Фетом были непростые отношения. Дружные в молодости, они разошлись в зрелые годы. «Жрец чистого искусства», иронизировал автор романа «Накануне», «закоренелый и остервенелый крепостник-консерватор» - отзывался ненавистник крепостного права о человеке, не имеющем ничего против владения душами. И все же в конце своей жизни (1883) Тургенев - Фету: «Питаю большое уважение к вашему художественному вкусу».
Близились и последние дни Фета. Жизнь заканчивалась в Москве, в доме на Плющихе, где супруги проводили зимние месяцы. Слабело зрение, все больше мучила грудная жаба (стенокардия), осложнённая хроническим бронхитом. Он испытывал сильные боли («как слон наступил на грудь»). И уже не хватало сил сопротивляться концу. Был конец ноября 1892 года (3 декабря по н.с.) Фет спросил у жены шампанского (помните, и Чехов попросил жену Ольгу дать ему бокал вина, сказав «их штербе» - я умираю). Мария Петровна ответила, что доктор запретил. Он настаивал: «Ну, отправляйся же, мамочка, к доктору, возьми у него разрешение, да возвращайся скорее». После отъезда жены сказал секретарю Екатерине Владимировне, которая в последние годы «заменяла ему глаза»: «Пойдёмте в кабинет, я вам продиктую». Там она написала под диктовку: «Не понимаю сознательного приумножения неизбежных страданий, добровольно иду к неизбежному». Поставил число и подпись: Фет (Шеншин). Потом схватил со стола стальной стилет для резки бумаги, попытался ударить себя в висок. Секретарь толкнула руку, стилет выпал. Фет вскочил, бросился в столовую за ножом. Но не смог открыть шифоньер, где хранились столовые приборы, часто задышал, широко открыл глаза, упал на стул и умер. Тогда это называлось разрыв сердца. Мария Петровна тяжело переживала эту потерю, тем более, что детей у пары не было. Через два года не стало и её. Они прожили душа в душу 35 лет.
После смерти Фета его творчество было переосмыслено как опередившее своё время. Собрание сочинений, предпринятое под редакцией Н.Н. Страхова, закрепило за Фетом статус классика русской литературы. Если при жизни Фета часто критиковали за отказ от «гражданских тем», то теперь это «чистое искусство» воспринимали как высокую поэзию, свободную от политических пристрастий. Символисты Брюсов, Блок, Белый называли Фета своим предтечей и учителем. А выпуски сборника «Вечерние огни» вызвали восхищение читающей публики, признавшей Фета уникальным мастером пейзажной и любовной лирики.
Сердце трепещет отрадно и больно,
Подняты руки и очи воздеты.
Здесь на коленях я снова невольно,
Как и бывало, пред вами, поэты.
В ваших чертогах мой дух окрылился.
Правду провидит он с высей творенья;
Этот листок, что иссох и свалился,
Золотом вечным горит в песнопенье.
Творчество Фета осталось не только в истории литературы, оно продолжает быть современным спустя полтора века.
«Подражать Фету нельзя, - говорит поэт Александр Кушнер. - Надо иметь в собственной душе тот жар, тот восторг, то доверие к жизни, которое и делает стихи стихами. И не надо, не надо набивать строфу тяжёлыми словами до отказа. Побольше воздуха! Сказано же у него: «Людские так грубы слова, Их даже нашёптывать стыдно».
Автор: Виктор Малков