Кольцо лежало на белой скатерти между бокалами. Маленькая бархатная коробка, открытая, и внутри камень, который ловил свет от свечи и бросал его мне в глаза.
Кирилл смотрел на меня и улыбался.
– Ну? – он наклонился через стол. – Ты молчишь уже минуту. Это хороший знак или плохой?
Я не могла говорить. В горле застрял ком, размером с этот самый камень. Восемь месяцев я готовилась к этому моменту и одновременно молилась, чтобы он никогда не настал. И вот он настал. Кирилл, мой Кирилл, в сером свитере, который я сама ему выбирала, держал коробочку и ждал ответа.
А на моём пальце под столом был след. Светлая полоска кожи. Я снимала обручальное кольцо всегда, когда ехала к нему. Засовывала его в кармашек сумки и забывала. Потом доставала перед домом и надевала обратно, в лифте.
– Кирилл, – сказала я. – Подожди. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он откинулся на спинку стула. Лицо стало другим. Не испуганным, не растерянным. Просто внимательным.
– Говори.
Мы познакомились в марте. В кофейне на Пятницкой, куда я зашла переждать дождь. Я сидела с ноутбуком, делала вид что работаю, а на самом деле плакала в экран. Утром Андрей сказал мне, что не пойдёт со мной к маме на день рождения. Сказал спокойно, между делом, наливая себе кофе. «У меня съёмка». У него всегда съёмка. Десять лет одна сплошная съёмка.
Кирилл сел за соседний столик. Заказал капучино и сырник. Достал блокнот и начал что-то чертить карандашом. Я подсмотрела. Дом, какой-то странный, с круглой крышей.
– Это что? – спросила я. Сама не знаю, почему.
Он поднял голову. Улыбнулся так, будто давно меня ждал.
– Часовня. В Тверской области. Меня попросили нарисовать.
– Вы архитектор?
– Был. Сейчас больше реставратор. Вы плакали.
Я покраснела. Хотела соврать, что соринка в глаз попала, но не смогла. Не получилось.
– Плакала, – сказала я.
– Из-за мужчины?
– Из-за всего.
Он кивнул. Не стал расспрашивать. Просто пододвинул мне свой сырник и сказал:
– Ешьте. Сладкое помогает. Проверено наукой.
Так это и началось. С сырника.
Через неделю мы пили вино у него в мастерской. Это был старый чердак на Покровке, заваленный чертежами и кусками лепнины. Пахло пылью, скипидаром и ещё чем-то горьким, мужским. Я сняла кольцо ещё в подъезде, опустила в боковой кармашек сумки.
– Ты замужем была? – спросил он. Не «замужем», а «была». Я ухватилась за это «была», как за поручень.
– Развелась полгода назад, – соврала я. И сразу почувствовала, как что-то внутри ломается. Маленькая косточка, тонкая. – Не хочу об этом говорить.
– И не надо.
Он не лез. Никогда не лез. Не спрашивал, почему я не остаюсь на ночь. Не спрашивал, почему я не отвечаю на звонки после девяти. Не спрашивал, где я бываю в выходные. Я думала: какой удобный мужчина. Какой деликатный. А потом поняла, что просто он всё знает и так. Видит насквозь. Только тогда я ещё об этом не догадывалась.
– Кирилл, – повторила я в ресторане. Кольцо всё ещё лежало между нами. – Я тебе врала.
Он не двинулся.
– О чём?
– О многом.
Официант подошёл с бутылкой, Кирилл сделал ему знак рукой – не сейчас. Тот отступил.
– Я не разведена, – сказала я. И сразу стало легче, как будто кто-то снял с груди утюг. – Я замужем. Десять лет. Его зовут Андрей. Он фотограф. Сейчас он дома и думает, что я в спортзале.
Я ждала. Готовилась к чему угодно. К крику, к опрокинутому бокалу, к тому, что он встанет и уйдёт. К слезам, к проклятиям. К пощёчине. Я даже представила, как вино из его бокала выплеснется мне в лицо и испортит платье, которое я купила специально сегодня.
Кирилл взял коробочку. Закрыл её. Положил во внутренний карман пиджака.
И улыбнулся.
– Я знаю, Вероника. Я знаю с самого начала.
Мне показалось, что в зале пропал звук. Скрипка перестала играть, посуда перестала звенеть, разговоры за соседними столиками выключили, как радио. Я слышала только своё сердце. Оно билось где-то в ушах, низко и громко.
– Что?
– Я знаю, что ты замужем за Андреем Леонидовичем Бельским. Ваша квартира на Чистых прудах, третий подъезд, восьмой этаж. Машина у него чёрный «Вольво». Тёщу зовут Зинаида Павловна, она живёт в Подольске и по воскресеньям печёт пироги с капустой. Ты их не любишь, но ешь, чтобы её не обижать.
Я смотрела на него. Я не могла моргнуть.
– Откуда?..
– Я знаю Андрея с 1998 года. Мы вместе учились. Один курс, одна группа. Я был у вас на свадьбе, Вероника. Сидел в дальнем углу с девушкой по имени Лиза. Ты меня не помнишь, потому что в тот день ты вообще никого не помнила. Ты была пьяная и счастливая.
Я сжала бокал. Так сильно, что испугалась – сейчас лопнет.
– Зачем?
– Что зачем?
– Зачем ты всё это сделал?
Он посмотрел в окно. Там шёл снег. Тонкий, мартовский, весь в воздухе, будто кто-то вытряхивал перину.
– Я не делал, Вероника. Я тебя встретил в кофейне случайно. Совершенно случайно. Я зашёл туда переждать дождь, как и ты. Узнал тебя сразу. И решил подсесть. Вот и всё. Дальше ты сама.
– Что «сама»?
– Ты сама со мной заговорила. Ты сама пришла в мастерскую. Ты сама соврала, что разведена, хотя я ни о чём тебя не спрашивал. Ты сама сняла кольцо в подъезде. Я просто принимал тебя такой, какая ты приходила.
У меня закружилась голова. Я попыталась вспомнить тот первый разговор в кофейне. Кто первый сказал слово? Я. Я спросила про чертёж. Я. И в мастерскую напросилась я, в общем-то. Сказала: «Покажи, где ты работаешь». А он просто и сказал: «Покажу».
– Ты мог сказать, – прошептала я. – В первый же день мог сказать: Вероника, я знаю Андрея, иди домой.
– Мог.
– Почему не сказал?
Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела разглядеть мелкие морщины у него на висках, седой волосок над правой бровью, кусочек кожи на подбородке, который он порезал утром, когда брился.
– Потому что Андрей мне рассказывал о тебе, – сказал он. Всегда, когда мы встречались, он жаловался. Веронику снова бесит, что я работаю. Веронике нечего делать дома. Веронике скучно, Веронику не понять, Вероника превратилась в какую-то злую тётку. И я сидел и слушал. И часто думал: если эта женщина такая невозможная, как ты говоришь, почему ты с ней живёшь? А потом я тебя увидел в кофейне, и мне стало интересно.
– Что интересно?
– Какая ты на самом деле.
Я взяла салфетку. Вытерла лоб. Мне было жарко, потом холодно, потом снова жарко.
– И какая я?
– Ты другая. Ты не злая. Ты просто очень одинокая.
– Кирилл. – Я сглотнула. – Ты сделал мне предложение, зная, что я замужем за твоим другом.
– Да.
– И собирался жениться?
– Если ты скажешь «да».
– А Андрей?
– А Андрей пусть разбирается со своей жизнью. Я с ним больше не общаюсь, Вероника. Уже три года. Мы разругались из-за денег. Он мне должен полтора миллиона за проект, который я для него вёл. И не отдаёт. Так что мне на него глубоко всё равно. Хочешь – расскажи ему, хочешь – нет. Я бы предпочёл, чтобы ты ушла к нему сегодня и сказала всё как есть. Но это твой выбор.
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел чужой человек. С лицом моего Кирилла, с его руками, с его седым волоском над бровью. Но это был другой мужчина. Тот, кто восемь месяцев знал. Знал и молчал. Знал и улыбался. Знал и привозил мне кофе с корицей, потому что я люблю с корицей.
– Ты меня использовал, – сказала я.
– Нет. Я тебя любил. И сейчас люблю. Если ты сейчас встанешь и уйдёшь, я не позвоню тебе никогда. Если останешься, я отдам тебе кольцо. Это не игра, Вероника.
В этот момент у меня зазвонил телефон. Андрей. Я смотрела на экран и чувствовала, как лицо горит.
– Ответь, – сказал Кирилл.
Я не ответила. Сбросила. Через секунду пришло сообщение: «Купи хлеб по дороге».
Хлеб. Десять лет хлеба. Десять лет «купи по дороге», «вынеси мусор», «забери из химчистки». Десять лет «у меня съёмка». Десять лет тишины за ужином, когда мы сидели рядом и каждый смотрел в свой телефон. Я не могла вспомнить, когда Андрей последний раз спрашивал у меня, как прошёл день. Не могла вспомнить, когда он последний раз меня обнял просто так, без повода.
И тут я вспомнила одну вещь. Маленькую, давнюю.
Год назад на корпоративе у Андрея я подвыпила и в курилке разговорилась с какой-то девушкой. Она была фотографом, его коллегой. Сказала мне между делом: «Вероника мы вас обожаем. Андрей о вас столько хорошего рассказывает». А я тогда подумала: о ком она? Андрей обо мне ничего хорошего не рассказывает. Андрей вообще обо мне не рассказывает. Я для него – «жена», существительное без прилагательных.
– Кирилл, – сказала я тихо. – А он правда жаловался?
– Всегда.
– И что говорил?
Кирилл вздохнул.
– Говорил, что ты его не любишь. Что ты его терпишь. Что ты вышла за него, потому что мама велела. Что ты его не уважаешь, потому что он мало зарабатывает. Что тебе нужен был не он, а штамп в паспорте до тридцати.
Я засмеялась. Так громко, что люди за соседним столиком обернулись. Я смеялась и одновременно у меня по щекам текли слёзы. Я даже не пыталась их вытереть.
– Боже, – сказала я. – Боже, какой дурак.
– Кто?
– Он. Я. Мы.
Я взяла бокал и допила вино. Залпом, как водку. Кирилл смотрел молча.
– Знаешь, что самое смешное? – сказала я. – Я вышла замуж за Андрея, потому что любила его. По-настоящему. А мама как раз была против. Она говорила, что он несерьёзный, что он будет всю жизнь со своими камерами, а я останусь нищей. А я ей в лицо кричала, что он талантливый и что я хочу с ним. И он это знал, Кирилл. Знал. Он сам мне говорил тогда: «Спасибо, что выбрала меня вопреки всем». А потом, через десять лет, он рассказывает чужим людям, что я вышла за него по расчёту. Чтобы штамп до тридцати.
– Может, он сам в это поверил, – сказал Кирилл. – Так бывает. Люди переписывают свою память.
– Не защищай его.
– Я не защищаю. Я объясняю.
Я посмотрела на него.
– А ты? Ты тоже переписываешь? Может, ты сейчас сидишь и сочиняешь, что любил меня все эти восемь месяцев? Может, ты на самом деле просто хотел отомстить ему за полтора миллиона?
Кирилл наклонил голову набок. Подумал.
– Может быть, – сказал он. – В первый месяц – может быть. Я не буду врать тебе сейчас, после всего. Когда я тебя увидел в кофейне, я подумал: ага, вот его жена, та самая невыносимая жена, о которой он мне восемь лет ныл. Сейчас посмотрим, какая ты. И, признаюсь, мне льстило, что ты на меня посмотрела с интересом. Это было приятное чувство. Нехорошее, но приятное. А потом всё изменилось.
– Когда?
– В мае. Ты пришла ко мне с букетом тюльпанов. Помнишь? Ты сказала: «Тебе никто никогда не дарил цветы, мужикам не дарят, а зря». И я понял, что больше не могу. Что ты не «жена Андрея», ты Вероника. И мне с тобой хорошо. И я хочу, чтобы ты осталась на ночь. И что я готов сказать тебе всё, рискуя потерять тебя. Я попробовал. В мае, в июне, в июле. Я подходил к этому разговору и всегда отступал. Потому что боялся.
– Чего?
– Что ты исчезнешь.
Я долго молчала. В ресторане заиграла другая мелодия, медленная, с виолончелью. Снег за окном пошёл гуще. Я подумала: сейчас приду домой, а Андрей будет лежать на диване и смотреть футбол. Не повернёт головы. Скажет: «Хлеб купила?» И я скажу: «Нет».
И всё. И больше ничего не скажу.
– Кирилл, – произнесла я. – Я не выйду за тебя.
Он кивнул. Спокойно, без эмоции. Будто ждал именно этого.
– Хорошо.
– Не потому, что ты меня обманул. Хотя, и поэтому тоже. Но не главное. Главное – я не могу выйти замуж за человека, который восемь месяцев играл со мной в эту игру. Даже если в какой-то момент он перестал играть. Я не смогу тебе верить, понимаешь? Я буду смотреть на тебя и думать: а сейчас ты со мной настоящий или ты опять что-то знаешь, чего не говоришь?
– Понимаю.
– И с Андреем я тоже не останусь. Это другое решение, оно вообще не про тебя. Просто я услышала, что он обо мне думает на самом деле. После такого назад не возвращаются.
– Знаю.
Я встала. Взяла пальто со спинки стула. Кирилл тоже встал, по привычке, как джентльмен. Хотел подать мне пальто, я отказалась жестом.
– Кирилл.
– Да?
– Если бы я сегодня сказала «да», ты бы правда на мне женился?
Он посмотрел мне в глаза. Прямо, без отвода.
– Правда. Завтра бы пошёл подавать заявление.
– А кольцо?
Он достал коробочку из кармана. Протянул мне.
– Возьми. Не как невеста. Как женщина, которой я хотел его подарить. Продай, выброси, отдай маме. Что хочешь.
Я не взяла.
– Оставь себе. На память о том, как один раз в жизни ты сказал женщине правду, и она от тебя ушла.
Я вышла из ресторана. На улице был снег и ветер, и я почему-то не чувствовала холода. Шла по Покровке, мимо его мастерской, мимо нашей кофейни, мимо аптеки, где мы однажды покупали йод, потому что я порезалась о его чёртов чертёжный циркуль. Шла и думала, что мне тридцать четыре года и я впервые в жизни иду одна. Не от кого-то к кому-то, а просто одна.
Телефон снова зазвонил. Андрей.
Я остановилась. Посмотрела на экран. Дала ему прозвонить до конца. Потом набрала его сама.
– Ты где? – спросил он. – Я уже спать ложусь.
– Андрей, – сказала я. – Не жди меня сегодня. И завтра тоже. Я уехала к маме. Послезавтра приеду за вещами. Поговорим тогда.
Он молчал секунды три. Потом спросил:
– Ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– Из-за чего? Что случилось-то?
– Из-за хлеба, – сказала я и нажала отбой.
Я знала, что он не поймёт. Он позвонит ещё раз пять, потом плюнет и ляжет спать. И завтра утром расскажет кому-нибудь из друзей: «Представляешь, моя совсем сдурела, ушла из-за хлеба». А этот кто-то покивает и подумает: «Ну да, невыносимая баба, я же говорил».
Снег падал на ресницы. Я остановила такси. Села на заднее сиденье и впервые за десять лет не назвала водителю адрес на Чистых прудах.
– К маме, – сказала я. – В Подольск.
И впервые за восемь месяцев у меня на пальце не было ни кольца, ни следа от кольца. Только моя собственная кожа. Моя.
Рекомендуем почитать