– Николай Максимович, в балете были попытки постановки классических произведений, таких как «Чайка», «Евгений Онегин»... Вот насколько, по-вашему, балетный язык в состоянии передать такие произведения?
– Да, все он в состоянии передать. Если это талантливо… Вот была Плисецкая – поверьте, ей можно было и «Чайку», и тетю Дусю, и «Кармен», да кого угодно... Она выходила на сцену – от нее глаз нельзя было оторвать. Майи Михайловны не стало. И эти роли, к сожалению, мало кому возможно исполнить.
Вот сейчас, допустим, есть балет «Анюта», замечательный. Он когда-то был поставлен на Екатерину Сергеевну Максимову. Сегодня я не могу, например, его смотреть, просто не могу. Я всех очень люблю, уважаю, но я лично не хожу. Многие ходят, им нравится.
С другой стороны, там же Чехов и очень красивая музыка Гаврилина. Вот и ответ на ваш вопрос – все это возможно. Это зависит от хореографа, и от меры вкуса и таланта исполнителя. Очень много зависит от исполнителя.
Знаете, есть замечательное интервью Марии Каллас. Она там говорит, что опера может быть как самым прекрасным видом искусства на земле, так и самым безобразным. Потому что, когда есть смысл – тебе понятно.
Еще очень интересно Плисецкая рассказывала, что, когда первый раз балет привезли в Индию, там никогда этого не видели. И вот привезли «Лебединое озеро», и она говорит: «Я станцевала "Лебединое озеро", и меня никто из индусов не спросил, про что это. Все поняли. А потом я танцевала "Кармен", меня спросили: "А это про что?". И тут я поняла, что с лебедем не поспоришь – все ясно».
– Расскажите, пожалуйста, какие ваши любимые партии были?
– Ой, знаете, моя самая лучшая партия – на диване. Я так вписываюсь в интерьер. Главное, что никогда не хочется, чтобы этот акт заканчивался.