В детстве мир кажется огромным каталогом, который можно листать, критиковать и откладывать в сторону. Благодаря отцу, я была настоящим книжным гурманом. В десять лет моя библиотека лопалась от сказок всех народов мира — от африканских легенд до японских преданий. Я была уверена: удивить меня невозможно.
В тот заснеженный вечер я дочитывала Туве Янссон, погруженная в уютный мир Муми-дола. Услышав поворот ключа в замке, я бросилась в прихожую, ожидая продолжения. Папа вошел, похожий на огромного снежного человека, пахнущий морозом и хвоей. В руках он держал сверток.
Я сорвала газету, но вместо ярких троллей увидела нечто унылое. Твердый переплет, масляные краски, серый деревенский пейзаж и белые буквы: «Бежин луг». И. С. Тургенев.
— Что это? — я едва не расплакалась от обиды. — Это же просто... трава! Луг! Зачем мне это?
Отец загадочно улыбнулся в усы.
— Хорошо, не читай. Завтра отнесу обратно. Но учти: в этой книге спрятана одна ужасная, черная тайна. И мне жаль, что ты её никогда не узнаешь.
Он положил книгу на самый верх шкафа, вне зоны моей досягаемости. Весь вечер я ходила сама не своя. Слово «Бежин» казалось мне заговором. Что это за Беж? Почему его луг — тайный? Ночью, когда дом затих, я влезла на стул, стащила книгу и спряталась под одеялом с фонариком. Прочитав пару страниц про охотника и заблудившихся собак, я разочарованно закрыла её. Скукотища! В дверях возник папа.
— Залезла-таки? — усмехнулся он. — Ну что, нашла тайну?
— С тебя завтра Муми-тролль и огромный торт за обман, — буркнула я, отдавая книгу.
— Всему своё время, — ответил он, убирая Тургенева в ящик.
Лето ворвалось в жизнь запахом скошенной травы и бесконечной свободой. Нас, восьмерых внуков, выгрузили у порога прабабушкиного дома в деревне. Это была иная реальность: костры у озера, велосипеды и вечерние посиделки у времянки.
Особенно я любила сумерки. Когда солнце тонет в полях, из низин выползает сизый туман, а дед разводит костерок, чтобы отогнать комаров. Мы сидели на порожках, прижавшись друг к другу, и слушали рассказы о войне, о былых временах и стихи, которые дед читал с какой-то особенной, надрывной нежностью.
Но 10 июня лето треснуло. Умерла прабабушка.
Смерть вошла в дом тихо, ночью. Нас отправили к родственникам, но на второй день дед заехал за мной на велосипеде — ему нужно было к плотнику в соседнее село. По дороге я услышала странное: дед заснул у гроба матери, и она пришла к нему во сне. Описала дом, цвет ставней и железного петуха на крыше — там жил мастер, у которого она «заказала» себе крест.
Когда мы приехали, плотник вышел к нам, бледный и осунувшийся.
— Забирайте, — сказал он деду. — Она ко мне неделю в сны ходила. Плакала, просила сделать точь-в-точь как у её мужа. Думал, с ума сойду.
Это были мои первые похороны. Страха не было, было лишь странное оцепенение. За час до того, как гроб вынесли из дома, я вышла в сад. Солнце заливало яблони золотом, и там, на старой скамейке, я увидела её.
Прабабушка сидела прямо — никакой привычной сутулости. На ней было коричневое платье и любимая золотистая косынка. Она смотрела вдаль, туда, где лес переходит в небо.
— Бабушка Таня! — закричала я, бросаясь к ней. — Пойдем скорее, там дедушка плачет, он думает, ты умерла!
Я уже тянула руку к её плечу, как вдруг чья-то взрослая рука рывком остановила меня. Это была мама.
— Ты куда, дочка? — спросила она.
Я обернулась на скамейку. Она была пуста. Лишь сухая ветка яблони едва покачивалась в абсолютной, звенящей тишине.
Через три дня после похорон наступило время «спокойников». В деревне говорили, что первые девять дней душа ходит по своим следам. Бабушка боялась спать одна, и наш дом был забит родней. Мой папа, дядя и старший брат устроились в сенях.
Среди ночи папа проснулся от холода. Свет лампадки едва разгонял мрак. Он услышал странный звук: дзынь-дзынь. Металл о металл.
На огромном прабабкином сундуке сидела темная фигура. Она быстро-быстро перебирала спицами, вывязывая бесконечный ряд. Папа, еще не проснувшись до конца, пробормотал:
— Бабуль, ну хватит звякать, дай поспать... и дверь закрой, дует.
В ту же секунду ледяной вздох коснулся его уха. Холод был такой, что кожа на голове зашевелилась. Папа закричал так, что проснулась вся деревня.
Когда включили свет, в сенях никого не было. Маленький черный котенок метнулся в щель подпола.
— Котенок это был, — твердили взрослые, отпаивая папу водой.
Но мой старший брат, который лежал на диване напротив сундука, до самого утра сидел с открытыми глазами. Позже он шепнул мне: «Это был не котенок. Котята не вяжут кружевные носки в полной темноте».
Прошло полгода. Зимним вечером, когда за окном выла вьюга, я подошла к отцу.
— Пап, объясни мне... то, что было летом в саду и в сенях... это как?
Отец молча встал, подошел к книжному шкафу и вытащил ту самую книгу с унылым пейзажем.
— Помнишь, я говорил? Всему своё время.
Я открыла «Бежин луг» и начала читать про мальчишек у костра, которые рассказывали о домовых, утопленниках и голосах из пустоты. И вдруг я поняла, что тайна Тургенева была не в словах, а в том самом ощущении тонкой преграды между нашим миром и тем, что за садом. Я больше не искала Муми-троллей. Я искала ответы в глазах деда и в шелесте страниц русской классики, которая оказалась куда страшнее и правдивее любых сказок.