Я снял эту квартиру на окраине, в «умирающей» пятиэтажке, чей фасад напоминал серую, изрытую оспой кожу. Аренда стоила сущие копейки. Тогда я списал это на отсутствие ремонта и специфический запах — смесь застоялой хлорки, старых газет и чего-то сладковато-приторного, что не выветривалось даже при сквозняке. Я еще не знал, что настоящая причина дешевизны скрывалась за слоями гнилых обоев и в бетонных перекрытиях надо мной.
В первую же ночь, едва я провалился в тяжелый, липкий сон, меня вырвал из него звук. Это был не просто шум. Казалось, прямо над моей головой кто-то с размаху опускает на пол чугунную гирю.
Бам... Скрип... Пауза... Бам.
Звук был неестественно тяжелым. Так не мог ходить человек, даже в самой грубой обуви. Это был лязг металла о бетон, сопровождаемый странным сухим шарканьем, будто по полу волочили мешок с сухими костями.
Разъяренный, я накинул куртку и взлетел по лестнице на пятый этаж. В подъезде пахло пылью и кошачьей мочой. Стоило мне занести кулак над облезлой, обитой дерматином дверью квартиры №48, как звуки стихли. Мгновенно. Тишина стала такой плотной, что у меня заложило уши.
Я прижался ухом к холодному дерматину. С той стороны послышался звук. Это не было дыханием. Скорее, это напоминало свистящий хрип сломанных кузнечных мехов. И тут я отчетливо увидел, как зрачок в дверном глазке шевельнулся. Кто-то смотрел на меня в упор, разделенный лишь тонким слоем дерева.
— Эй! Потише можно?! — крикнул я, но мой голос прозвучал жалко. Я почти бегом спустился к себе, чувствуя, как между лопаток колется ледяной пот.
Это повторялось каждую ночь. Ритмичный, нечеловеческий стук изматывал меня. За неделю я превратился в тень с залегшими под глазами черными кругами. Я тарабанил в дверь №48 утром, днем и поздним вечером — тишина. Словно квартира №48 была черной дырой, которая поглощала звуки жизни, выдавая взамен лишь этот ночной кошмар.
На пятый вечер, когда я в очередной раз исступленно колотил в запертую дверь, соседняя створка (№47) со скрипом приоткрылась. На пороге стояла старуха. Её лицо в тусклом, мигающем свете лампочки походило на измятый пергамент, а глаза были затянуты мутной катарактой. Она опиралась на тяжелую трость с костяным набалдашником.
— Зачем ты зовешь его, милок? — прошелестела она. — Думаешь, он соскучился по живым? Или хочешь, чтобы он спустился?
Внутри меня всё похолодело.
— Там кто-то прыгает по ночам, — выдавил я, указывая на 48-ю. — Тяжелые звуки. Металлические. Он мне спать не дает!
Старуха мелко затряслась в беззвучном смехе, который перешел в кашель.
— Прыгает... Верно. Иван Степанович там жил. Всю жизнь на заводе, а под старость гангрена обе ноги съела. Отрезали их ему по самое некуда. Он не смирился, инвалидное кресло презирал. Заказал себе у умельцев «ходули» — тяжелые стальные протезы, без шарниров, просто штыри с упорами. Вот он на них и прыгал, вбивая железо в пол, когда до кухни добирался. Грохот стоял — стены дрожали.
Она перекрестилась скрюченными пальцами.
— Только схоронили мы его три месяца назад. В закрытом гробу, без его «железок». Протезы-то в углу комнаты так и остались стоять. Квартира опечатана, ключи у участкового. Никого там нет. Живого — никого.
Я вернулся к себе, не чувствуя ног. Той ночью я не ложился. Я сидел на кухне, включив все лампы, и сжимал в руках кружку с остывшим кофе. В три часа утра потолок над моей головой отозвался знакомым ударом.
Бам.
В этот раз звук был другим. Он не перемещался по комнате наверху. Он медленно, неумолимо приближался к выходу из той квартиры. Я слышал, как металл скрежещет по ступенькам лестницы.
Бам... Бум...
Оно спускалось на мой этаж. Каждый удар отдавался вибрацией в моих зубах. Звук замер прямо перед моей дверью. В абсолютной тишине ночи я услышал, как нечто тяжелое привалилось к косяку. А затем... металлическая лапа начала медленно скрести по дереву моей двери, выискивая щель.
Я не стал дожидаться, пока оно найдет дорогу внутрь. Схватив ключи и куртку, я выскочил на балкон (благо, первый этаж был высоким, но преодолимым) и просто прыгнул в снег.
Хозяйка при встрече даже не взглянула мне в глаза. Она молча забрала ключи и достала из сумки пачку денег — вернула всё до копейки, даже не проверяя сохранность мебели.
— Ты пятый за этот сезон, — сухо сказала она. — Я предлагала Ивану Степановичу при жизни их выкинуть... протезы эти. Но он говорил, что они — его единственная опора. Похоже, он и после смерти без них никуда.
Теперь, если я слышу в подъезде тяжелый, мерный стук металла, я не иду разбираться. Я просто запираю все замки и молюсь, чтобы этот «пешеход» прошел мимо.