На самом деле её звали Ольгой. Но это имя истлело, как старое платье, забытое в сыром подвале. Десятки лет она не смотрела в зеркала — из зазубренных осколков на неё глядело нечто чужое, с лицом, похожим на измятую маску из серой глины. В этой жизни её звали «Бэмби». Из-за нелепого школьного рюкзака с мультяшным оленёнком, который она прижимала к себе, словно святыню. Она была призраком города, живым трупом в грязном тряпье, чьё присутствие выдавал лишь тяжелый запах перегара и разложения.
Илья ненавидел таких. Для него мир делился на хищников и мусор. Вечер после выговора на работе выдавил из него остатки человечности. Ярость кипела в груди, как раскаленный свинец, когда в сумерках перед ним выросла она.
— Дядя... монетку... — прохрипела Бэмби. Её пальцы, похожие на когтистые лапы птицы, потянулись к его дорогому пальто. Она улыбнулась, обнажив черные провалы во рту, и в этом оскале Илье почудилось издевательство.
— Тварь, — выдохнул он.
Когда она вцепилась в его штанину, мир Ильи сузился до точки. Он не просто бил — он выплескивал на неё всю свою неудачливость, свой страх перед начальством, свою внутреннюю пустоту. Хруст костей под подошвой ботинка показался ему пугающе приятным. Опомнился он, лишь когда тяжелая, почти черная в свете фонарей кровь залила асфальт. Бэмби не кричала. Она лишь затихла, свернувшись в комок, а из её рюкзака на Илью смотрел нарисованный оленёнок. Его огромные глаза в ночной тишине казались неестественно живыми.
Ночь Илья провел в тяжелом, липком сне. Ему казалось, что в квартире кто-то есть. Кто-то, кто шуршит полиэтиленом и тихо, надрывно всхлипывает в углу.
Утро не принесло облегчения. Город казался серым и враждебным. Стоя у края дороги, Илья почувствовал на своей спине ледяное прикосновение. Словно десятки маленьких, мертвенно-холодных пальцев коснулись его позвоночника. Резкий толчок — и он вылетел под колеса летящей машины. Визг тормозов разрезал воздух.
— С ума сошел?! — орал водитель, выбегая из «Лады». — Тебя эта сумасшедшая чуть под меня не кинула!
— Кто? — Илья трясся, отряхивая грязь.
— Да баба какая-то грязная! В лохмотьях! Прямо за тобой стояла и толкнула. И исчезла, как сквозь землю провалилась...
Илья обернулся. Пусто. Только ветер гонял по тротуару обрывок старой газеты.
В офисе безумие продолжилось. Лестничный пролет встретил его тишиной, но на середине пути он услышал сзади звук. Ритмичное «хлюп-хлюп», будто кто-то идет в насквозь промокшей обуви. Илья ускорился, сердце колотилось в горле. Внезапно невидимая петля захлестнула его лодыжку. Падение было долгим и болезненным.
— Илья Сергеевич! — вскрикнула секретарша, выбежав на шум. — Вы целы? Боже... а где та женщина, что была над вами?
— Какая... женщина? — простонал он, чувствуя, как по спине течет холодный пот.
— Странная такая. С детским рюкзачком. Она стояла у вас за спиной и... она улыбалась.
Илья шел к тому месту, где оставил Бэмби умирать. Им двигала не вина, а животный страх. Он должен был убедиться, что она мертва. Законы логики трещали по швам.
На углу, где обычно собирались тени города, стояли двое бродяг. Они выглядели напуганными.
— Где она? — Илья сорвался на крик, хватая одного за грудки. — Та, с рюкзаком!
Бомж перекрестился грязной рукой.
— Померла Бэмби-то. Вчера еще. Доктор сказал — внутреннее кровотечение. Забили её, сердешную. Мы вот... поминаем.
Второй бродяга добавил шепотом, глядя Илье за плечо:
— А ведь добрая была. Дочку спасала, квартиру продала, да только смерть за ней по пятам ходила. Теперь вот... освободилась.
Илья почувствовал, как воздух вокруг него стал густым и холодным. Он развернулся и почти бегом бросился прочь. Путь лежал через пустырь у железной дороги. Темнота сгущалась, фонари здесь не горели.
Вдруг звук. Знакомый, надрывный шмыгающий нос. Илья замер. В десяти шагах от него, на самых путях, стояла фигура. Она была полупрозрачной, сквозь её тело просвечивали ржавые рельсы, но рюкзак на спине был отчетливым и ярким. Оленёнок на нем теперь не улыбался — его рот был искривлен в такой же злобной гримасе, как у Ильи вчера вечером.
— Дядя... — голос раздался прямо в его голове. — У меня хлебушек закончился. Поделишься жизнью?
Илья хотел закричать, но легкие наполнились ледяным туманом. Мертвая женщина шагнула вперед. Её лицо начало меняться: кожа сползала, обнажая белесую кость, а глаза превратились в два бездонных озера черноты.
— Не суди... — прошептала она, вцепляясь в его руку. Хватка была такой силы, что кости затрещали. — Не суди, Илюша. Теперь мы одной крови.
Вдалеке взревел гудок локомотива. Мощный прожектор поезда разрезал тьму, но Илья не мог пошевелиться. Он видел лишь остекленевшие глаза олененка и чувствовал, как мертвая хватка тянет его вниз, на холодное железо рельс.
В морге пахло формалином и старой пылью. Патологоанатом Петрович отодвинул простыню.
— Еще один, — вздохнул следователь Сашка. — Опять под поезд. Лицо в кашу, документов нет. Наверное, из ваших, местных? Бомж?
Петрович внимательно осмотрел тело. Одежда на погибшем была дорогой, но странно выглядела одна деталь.
— Странно, Саш. Костюм хороший, а в кулаке зажато нечто... — Врач с трудом разжал окоченевшие пальцы мертвеца. На стол выпал клочок старой, засаленной ткани с выцветшим рисунком олененка. — И посмотри на его лицо.
— А что с ним?
— На нем нет ужаса, — Петрович поднес лампу ближе. — У него на губах застыла такая же гнилая, желтая улыбка, как у той женщины, которую привезли вчера. Словно они теперь... одна семья.