Дуэль как русский водевиль смерти
Кишинёв, лето 1822 года.
Сегодня это столица независимого государства, где пьют хорошее вино и дерутся на рынках из-за буханки хлеба. А тогда это был городишко на краю империи. Пыльный. Жаркий. Злой. Ссыльные поэты здесь задыхались от тоски. Офицеры Генштаба — от жары и отсутствия достойных противников.
Именно сюда, господа, судьба зашвырнула Александра Пушкина. Ему 23 года. Вспыльчивый, как порох. Остроумный, как бес. По уши в долгах. По горло — в женщинах. И абсолютно безоружный перед русской скукой.
Спасался он двумя вещами: вином и картами. И именно карты, эти зелёные сукна, на которых строились и рушились состояния, привели его к барьеру.
Александр Зубов. Офицер Генерального штаба.
Это вам не шпак какой-то. Генштаб — элита армии. Умники. Картографы. Стратеги. Наполеона победили — и теперь чертят новые границы Европы. Зубов был красив. Холоден. Корректен. Играл в карты так же бесстрастно, как составлял топографические карты.
Они сели за стол в душной кишинёвской гостиной. Пушкин проигрывал. Проигрывал много. Азарт застилал глаза. И вдруг — стоп. Пауза. Пушкин отодвигает кучу золота.
«Нельзя же платить такого рода проигрыши».
Тишина. Звон стоит в ушах. Что значит «такого рода»? Это, господа, обвинение в шулерстве. Это плевок в офицерскую честь. Это приговор. Зубов не сказал ни слова. Он только побелел так, что веснушки на лице проступили, как звёзды на предрассветном небе. Встал. Поклонился.
Вызов был делом секунд.
Утро на окраине Кишинёва
Зачем русскому человеку дуэль? Затем, чтобы проверить: тварь я дрожащая или право имею? Это потом Достоевский прочитает и запишет. А тогда — тогда стрелялись просто так. Из любви к искусству смерти.
Условия: барьер 12 шагов. Стреляются по жребию. Первым стреляет Зубов — оскорблённая сторона. Всё по правилам. Всё благородно. Секунданты — офицеры. Врач — на всякий случай.
Пушкин приехал первым. Или вторым — неважно. Важно другое: в руках у него не пистолет. Нет. Фуражка. Обыкновенная форменная фуражка. Полная черешни.
Представляете физиономии секундантов? Я вижу их окаменевшими от удивления. Потому что русская дуэль — это ритуал. Это балет с выстрелами. А поэт пришёл в балет с ягодами. Зубов появился через десять минут. Злой. Белый как мел.
Увидел Пушкина с черешней — и.. ничего не сказал. Потому что, если ты офицер Генштаба, ты не замечаешь таких мелочей. Ты смотришь в глаза противнику и не отвлекаешься на фрукты.
Медленный вальс пули
Секунданты развели противников по местам. Команда: «Сходитесь!»
Зубов пошёл первым. Идёт ровно. Дыхание не сбивается. Пенсне блестит на солнце. Двенадцать шагов — это девять метров. Для боевого пистолета — дистанция, с которой промахнуться может только слепой или... или тот, кто увидел нечто необъяснимое. Зубов вскинул руку. Пистолет смотрит Пушкину в грудь.
А Пушкин... Вы представляете это? Он стоит, распахнув сюртук, и ест черешню. Спокойно. Методично. Одна ягода за другой. Косточки — в сторону.
Грохот выстрела! Птицы взлетели с акаций. Секундант присел от неожиданности. Пуля прошла мимо. Свистнула над ухом Пушкина? Вонзилась в дерево? Никто не запомнил.
Запомнили другое: Пушкин не вздрогнул. Вообще. Ни мускулом. Продолжал есть спелые ягоды. Только косточку выплюнул чуть дальше, чем обычно.И посмотрел на Зубова. Спокойно. С насмешкой.
Это был момент, господа, когда фортуна поменяла своё платье. Пушкин понял: он неуязвим сегодня. Зубов понял: он стрелял в призрака.
Отказ от выстрела
По правилам дуэли — теперь стреляет Пушкин. Секунданты подают пистолет. Заряжен. Тяжёлый. Пушкин берёт его. Держит минуту. Другую. И.… опускает. Кладёт на траву. Нет, не швыряет, не ломает через колено. Кладёт. Как кладут ложку после обеда.
Идёт к Зубову. Подходит вплотную — на расстояние удара шпагой, но шпаг у них нет. Одна черешня. Смотрит Зубову в глаза. Зрачки у Зубова расширены — от страха, от стыда, от бешенства. Сообразить не может: почему?
«Довольны вы?»
Тишина. Только кузнечики стрекочут.
И вдруг Зубов... О, господи, что он делает! Офицер Генерального штаба, картограф, стратег, потомок древнего рода — бросается к Пушкину с объятиями. Прямо на шею! Готов целовать! Прощение вымаливать! Или благодарить? Пушкин отстраняется. Холодно. Не принимая объятия. Останавливает рукой этот порыв.
«Это лишнее».
Поворачивается. Берёт фуражку — ту самую, с черешней. И уходит. В июньскую пыль. Не оглядываясь. Зубов остаётся стоять с распростёртыми руками. Секунданты молчат. Врач недоуменно хлопает саквояжем.
Фарс окончен.
Что это было?
Позже Пушкин напишет другу Вяземскому: «Дуэль моя с Зубовым кончилась самым комическим образом». Комическим — ключевое слово. Ибо что есть русский водевиль? Это когда смерть выходит на сцену в колпаке и с погремушкой. Это когда трагедию отменяют смехом. Это когда самые страшные вещи происходят так нелепо, что уже не страшно, а смешно.
Пушкин разыграл водевиль. Он пришёл с черешней. Он ел её под дулом. Он отказался стрелять. Он отверг объятия. Что это? Храбрость? Презрение к смерти? Или... или просто желание поставить этого напыщенного индюка из Генштаба на место? Поставить — и уйти. Даже не объяснив.
А объяснение простое, господа. Пушкин тогда понял то, что мы, грешные, забыли начисто. А именно: у русской дуэли есть только один победитель — тот, кто не стреляет. Кто отказывается играть в эту немецкую игру с пистолетами. Кто ест черешню и уходит в пыль, не оборачиваясь.
Настоящая сила — не в меткости. Настоящая сила — в умении сказать «нет» всему ритуалу убийства.
После дуэли
Зубов прожил долгую жизнь. На дуэли больше не вызывал. В 1837 году, когда пришла весть о смерти Пушкина, он закрылся в своём кабинете и просидел там три дня. Никого не впускал. А когда вышел — ни слова не сказал. Только купил в саду черешневое дерево. И ухаживал за ним до самой кончины.
Пушкин через 15 лет умрёт на Чёрной речке. Там не будет черешни. Там будет снег, который окрасится в красный цвет. И будет выстрел — в него. Он сам выстрелит в ответ. И упадёт навзничь. И перед смертью — говорят — спросит у Дантеса:
«Довольны вы?»
Те же слова. Те же, что в Кишинёве, 1822 год. Та же интонация. То же холодное величие. Только на Чёрной речке на этот вопрос уже не ответят объятиями. Ответит пуля.
И это, господа, называется — судьба. Которая сначала дарит тебе фарс, а потом отыгрывается трагедией.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА. РАЗГОВОР С ТЕНЬЮ
Я выключаю ноутбук. За окном уже ночь.
В моей комнате висит репродукция — Пушкин на дуэли. На всех картинах он с пистолетом. А на моей — должен быть с черешней. Но такой картины нет. Потому что художники боятся правды. Им нужен герой с пистолетом, а не шут с фуражкой.
А я вам скажу: настоящий герой — тот, кто ест черешню на барьере. Кто может убить — и не убивает. Кого можно обнять — и он отвечает: «Это лишнее».
Это называется — достоинство. Достоинство русского поэта, который знает себе цену. И цену этому фарсу под названием жизнь.
Помянем Пушкина черешней. Свежей. Летней. Красной как кровь.
Аминь.
Ещё немного про великого поэта:
Мистический роман Пушкина и Олениной. Тайна маленькой ножки
Пушкин и Воронцова. Роковая страсть, которую поэт унес в могилу
Было интересно? Подпишись на канал!!!