Я открыла глаза в 9:00. В комнате стояла неестественная, вязкая тишина. Обычно в это время дом наполнен звуками улицы, но сегодня за окном замер каждый лист. Солнечный свет казался слишком ярким, почти флуоресцентным, выбеливающим цвета обоев.
Поднявшись, я почувствовала странную тяжесть в теле, будто проснулась не в своей постели. Из кухни донесся запах. Он был приятным, но каким-то... чрезмерным. Так пахнет в кондитерских, где слишком много сахара и ванили, — до тошноты.
На кухне возилась мама. Я замерла в дверях. Она не просто «ожила» после похорон отца — она сияла. Ее движения были чересчур плавными, почти хореографическими. Она обернулась, и я вздрогнула: ее улыбка была шире, чем обычно, обнажая ровный ряд зубов, а глаза... в них не было того привычного усталого прищура. Они блестели, как два черных зеркала.
— Доброе утро, милая, — пропела она. Голос звучал чисто, без малейшей хрипотцы, которая была у нее всегда. — Садись. Нам нужно так много обсудить.
Мы завтракали. Я ела, но еда казалась странной на вкус — слишком идеальной, лишенной текстуры. Мама засыпала меня вопросами. Она спрашивала о школе, о друзьях, о моей работе... Но порой она путалась. Спросила, как поживает мой пес, хотя Рекс умер три года назад. А потом она начала гладить меня по волосам. Ее рука была ледяной. Не просто холодной, а мертвенно-зимней.
— Нам нужно навестить папу, — прошептала она, наклонившись к самому моему уху. От нее пахло не духами, а сырой землей и хвоей. — Напомни мне об этом, когда солнце начнет садиться. А сейчас... мне нужно смыть эту пыль.
Она ушла в ванную. Я услышала, как щелкнул замок и зашумела вода.
Я вернулась в комнату, пытаясь унять дрожь. И тут — звук, от которого кровь застыла в жилах. Скрежет ключа во входной двери.
Я замерла в коридоре. Дверь распахнулась, и на порог вошла мама. Настоящая мама. Уставшая, с темными кругами под глазами, в той же серой куртке, которую она не снимала с осени. В руках у нее были тяжелые пакеты, из которых торчал хлеб и пакет молока.
— Дочь? Ты чего вскочила так рано? — глухо спросила она, вытирая пот со лба.
Я не могла пошевелиться. В ванной за моей спиной всё так же шумела вода. Громко. Ритмично.
— Мама... ты... как ты зашла? — пролепетала я.
— Ключом, как обычно. Ты чего бледная такая?
Я указала дрожащей рукой на закрытую дверь ванной. Мама нахмурилась, поставила пакеты и подошла к двери.
— Кто там? Твои подруги?
Она дернула ручку — заперто. Постучала. Тишина в ответ, только бесконечный гул воды.
Когда мы открыли замок отмычкой, ванная была пуста. Стены были сухими. Зеркало не запотело. Но на полу, прямо посреди коврика, лежала маленькая лужица черной, вязкой воды, а в раковине остался клок длинных седых волос.
Мама списала всё на мой недосып и «глюк» старых труб. Но когда она ушла на кухню, я увидела то, от чего мой крик застрял в горле.
На столе стояла моя грязная тарелка. А рядом с ней — вторая. На ней лежал недоеденный кусок пирога, который мама не покупала. И на белоснежной салфетке четким, каллиграфическим почерком, который принадлежал моему покойному отцу, было выведено всего одно слово:
«СКОРО».
Прошло пять лет. Мама так и не поверила мне, но я знаю: в тот день в доме была не она. И самое страшное не в том, что «это» ушло. Самое страшное — иногда, когда я смотрю на маму, она улыбается мне той самой, слишком широкой улыбкой. И её руки всегда остаются ледяными.