Этот военный городок всегда казался мне застывшим в вечном ноябре. Население — едва ли двадцать тысяч душ, зажатых между двойным кольцом колючей проволоки и непроходимыми лесами. Мама перевелась сюда по службе, и я, как новый элемент в этой закрытой, душной системе, быстро притянулась к местным «отверженным». Это была стайка парней, чей бунт ограничивался прогулами и мелкими кражами сигарет у отцов-офицеров.
В тот день небо было цвета сырого бетона, тяжелое, давящее на крыши пятиэтажек. Мы сбежали с последних уроков и, скрываясь от патрулей в тени гаражей, рванули в сторону старого сектора обороны. Там, на пустыре, поросшем чахлым кустарником, стоял дот — угрюмый бетонный набалдашник с узкими, как у мертвеца, глазницами амбразур. Внутри него была тесная каморка, в центре которой располагался массивный стальной люк, наглухо заваренный еще в пятидесятых.
Один из парней, Вадим, решил покуражиться перед «новенькой». Он прыгал на люке, колотил по толстому железу тяжелыми армейскими ботинками и выкрикивал ругательства, которые гулко разлетались по бетонному мешку. Когда он, тяжело дыша, опустился на корточки, чтобы закурить, в наступившей тишине раздался звук.
Тук. Тук-тук.
Вадим отлетел к выходу так, будто его ударило током. В воцарившемся вакууме стук повторился — размеренный, сухой, какой-то костяной. Он шел из-под земли, из той бездонной пустоты, где не должно было быть ничего, кроме крыс и застоявшейся воды.
— Это Лёшка, — нехотя прошептал Сашка, самый старший из нас. Его лицо вдруг приобрело землистый оттенок. — Местный «блаженный». Говорят, он нашел ход туда, куда живым соваться не стоит.
Он рассказал нам историю, от которой веяло могильным холодом. Во времена войны мать Лёшки, которую в округе звали Травницей, решила спасти единственного сына от мобилизации. Но травами она не ограничилась. Старики шептались, что в ту ночь, когда она «лечила» сына, лес вокруг деревни завыл человеческим голосом, а из окон их избы потянуло горелой шерстью и чем-то слащаво-приторным, похожим на запах разложившегося мяса.
На утро Лёшка изменился. Он перестал расти. Лицо его «поплыло», челюсть вытянулась, приобретая сходство с рылом, а взгляд стал пустым и белесым, как у рыбы, долго пролежавшей на льду. Мать сделала его безумцем, вытравив человеческую искру из его глаз, чтобы его не забрали на смерть. Но смерть всё равно пришла. Деревенские, обезумев от страха перед «порождением ведьмы», заколотили двери избы и подожгли её. Говорили, что Травница пела в огне, а Лёшка, каким-то чудом выбравшись через подпол, стоял в тени деревьев и молча смотрел, как догорает его прошлая жизнь.
— У него при задержании мешочек нашли, — добавил Сашка, понизив голос до хрипа. — Военные думали, патроны или золото. Оказалось — полная горсть человеческих зубов. Свежих, с обрывками нервов. Он бился за этот мешочек как зверь, грыз конвоирам руки. Говорят, он тут, под городом, всё это время рыл.
Любопытство, смешанное с липким страхом, погнало нас дальше. Мы заставили Сашку показать потайной лаз. Спустившись в глубокий овраг за мостом, мы обнаружили бетонный зев лестницы, скрытый занавесом из перепутанных корней вывороченного дуба.
Воздух внизу был настолько тяжелым, что казался осязаемым. В нем смешались запахи известки, старой крови и чего-то животного. Мы включили фонарики. Лучи выхватывали склизкие, покрытые испариной стены и клочья черной плесени, свисающие с потолка, словно грязные волосы. Спуск в недра занял целую вечность — мы уходили всё глубже под фундаменты спящего города.
Внезапно коридор расширился, открывая вид на технический зал. В центре, в пятне тусклого света, пробивавшегося через вентиляционную шахту, сидел Лёшка. Он походил на огромного бледного паука. На нем были истлевшие обрывки шинели, а его пальцы — неестественно длинные, желтые, с острыми когтями — быстро и методично перебирали что-то на полу.
Когда мы подошли ближе, свет моего фонарика упал на его «сокровище». На полу лежал скелет. Желтый, изъеденный подземной сыростью, без кистей рук и одной ноги. Лёшка замер. Он медленно, со скрипом, повернул к нам свое перекошенное лицо. Я увидела, что его рот набит теми самыми зубами из мешочка — он пытался вставить их в пустые лунки челюсти скелета, словно восстанавливая сломанную куклу.
Существо ткнуло костлявым пальцем сначала в себя, потом в груду костей и отчетливо, с каким-то утробным свистом, произнесло:
— Ма-ма...
А потом он улыбнулся. Широко, обнажая два ряда чужих, криво вставленных зубов.
Я не помню, как летела вверх по лестнице, сдирая ногти о бетон. Не помню, как прорвалась сквозь колючие ветки оврага. В школе на следующий день мы все молчали, не смея смотреть друг другу в глаза — никто не хотел признаваться, что видел это.
Военные, которым мы анонимно сообщили о «бродяге», позже сухо отчитались, что «объект зачищен и заблокирован». Но по ночам, когда в городке затихает гул котельной, я иногда слышу тихий, ритмичный стук под полом своей комнаты. Как будто кто-то очень терпеливый, лишенный дома и кожи, пытается снизу отыскать путь к теплу. И этот кто-то теперь точно знает, где я живу.