Решение Елены Викторовны было мягким: «Катя остаётся у Камилы». Но Михаил обжаловал. И на следующий день за мной приехала машина. Кирилл кричал. Камила плакала. А я смотрела в окно и считала столбы, чтобы не разреветься.
Решение пришло через два дня.
Не то, которого ждали. Другое.
Камила прочитала бумагу, и лицо её стало серым, как та стена в отделе опеки.
— Что там? — спросил Кирилл.
— Временное изолирование, — Камила уронила лист на стол. — На время проверки. Катю возвращают в интернат.
— НЕТ, — Кирилл вскочил. — Они не имеют права.
— Имеют. Михаил подал апелляцию, и судья пошёл навстречу. Только на две недели. Пока проведут независимую экспертизу.
Катя стояла в дверях. Она слышала всё.
Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.
Она уже отсчитывала.
— Я поеду с тобой, — сказал Кирилл.
— Нельзя, — покачала головой Камила. — Туда пускают только по пропускам. И только персонал.
— Тогда я лягу в больницу. Скажусь больным.
— Кирилл, — Камила подошла к нему и взяла за руки. — Если ты сделаешь что-то глупое, они получат ещё один повод. Не давай им этого повода.
Кирилл вырвал руки.
— Что мне делать? Сидеть здесь и ждать? Смотреть, как её увозят?
— Да, — твёрдо сказала Камила. — Сидеть. И ждать. И готовиться к суду.
Катя шагнула в комнату.
Она подошла к Кириллу, посмотрела ему в глаза — тёмные, испуганные, горящие.
— Я вернусь, — сказала она. — Мама всегда говорила: «Если очень хочешь вернуться — вернёшься». Я очень хочу.
— Катя… — он не договорил.
— Только вы меня там нарисуйте. Много. Чтобы я знала, что вы обо мне думаете.
Кирилл закрыл глаза.
— Я не умею рисовать людей. Только дома.
— Нарисуйте дом, — улыбнулась Катя. — Жёлтый. С большим окном. А я поставлю его на тумбочку и буду смотреть.
Она не плакала. Не тогда. Катя решила: слёзы — потом. Когда никто не видит. А сейчас — нужно быть сильной. Ради них. Ради Кирилла, который и так рассыпается. Ради Камилы, у которой трясутся руки.
«Мама, — мысленно позвала она. — Помоги мне. Дай сил. Я знаю, ты здесь. Где-то рядом».
Машина приехала через три часа.
Белая. С надписью «Социальная служба».
Кирилл стоял на лестничной клетке. Не спускался — не мог. Камила взяла Катю за руку и повела вниз.
— Две недели, — повторяла она как заклинание. — Всего две недели. Мы тебя заберём.
— Я знаю, — кивнула Катя.
Она села в машину. Через тонированное стекло увидела Кирилла — он стоял на балконе пятого этажа и смотрел вниз. Маленький. Одинокий. Сжимающий перила.
Катя помахала ему рукой.
Он не помахал в ответ. Просто стоял.
Машина тронулась.
Катя отвернулась.
Она не хотела, чтобы последним его образом было это — напряжённое лицо, побелевшие костяшки, отчаяние.
«Я вернусь, — сказала она себе. — Вернусь и нарисую его улыбающимся. Снова».
Интернат встретил её чужим запахом.
Стирка. Картошка. Дешёвое мыло.
Катя огляделась. Коридоры — такие же серые, как раньше. Двери — такие же закрытые. Только люди другие. Или не люди, а лица — стёртые, одинаковые, усталые.
— Екатерина, — Алевтина Петровна вышла из своего кабинета. — Вернулась.
— Здравствуйте, — сказала Катя.
— Я не рада, если честно. У нас и так тесно.
— Я ненадолго, — пообещала Катя. — Две недели.
— Посмотрим, — буркнула воспитательница и махнула рукой. — Иди в сто двенадцатую. Там койка свободна.
Катя пошла. Не спрашивая, где это. Она помнила каждый угол, каждую трещину на полу.
Комната сто двенадцатая была такой же, как её прежняя. Две койки, тумбочка, подоконник с пятнами от краски — кто-то рисовал здесь до неё.
На койке — серое одеяло. Свернутое в рулон.
Катя села на край. Положила на колени рюкзак. Достала альбом — тот самый, который подарил Кирилл. Открыла на первой странице.
Он смотрел на неё с рисунка. Добрыми глазами.
— Я здесь, — прошептала Катя. — Две недели. А потом — дом.
В дверь заглянула девушка. Маленькая, с рыжими косичками, с глазами напуганного зверька.
— Ты новая? — спросила она.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я старая. Просто уходила.
— А почему вернулась?
— Потому что один злой человек меня забрал. Но я скоро уйду снова. Я сбегу, если не выпустят.
Девушка подошла ближе. Протянула руку к альбому.
— Кто это? Красивый.
— Это Кирилл, — Катя провела пальцем по рисунку. — Мой… — она задумалась. — Мой дом.
— Дом не может быть человеком.
— Может, — Катя улыбнулась. — Если этот человек строит для тебя жёлтый дом с большим окном.
Девушка не поняла. Но улыбнулась в ответ — несмело, как будто забыла, как это делается.
— Я Лена, — сказала она.
— Я знаю, — Катя кивнула. — Ты была в сто седьмой. Плакала, когда меня забирали. Я помню.
Лена покраснела.
— Я тогда боялась, что меня никогда не заберут.
— Заберут, — уверенно сказала Катя. — Если очень верить.
Она не знала, правда ли это. Но очень хотела, чтобы так и было.
Первая ночь в интернате была долгой.
Катя лежала на спине, смотрела в потолок и считала трещины.
За стеной кто-то плакал — маленькая Настя, наверное. Или новая девочка, имени которой Катя ещё не знала.
Она хотела встать и пойти утешить. Но дверь была закрыта. Алевтина Петровна сказала: «После отбоя из комнат не выходить».
Катя не выходила.
Она закрыла глаза и представила, что Кирилл рядом. Что он сидит на полу в коридоре, как в ту первую ночь. Что щель под дверью светится жёлтым.
— Ты там? — спросила она шёпотом.
Тишина.
— Я знаю, что ты там, — сказала она. — Ты всегда там. Даже когда не рядом.
Она уснула с альбомом в руках.
И приснился ей жёлтый дом. Большое окно. И двое у окна.
Кирилл обнимал её за плечи.
— Я пришёл, — сказал он во сне. — Сказал же — буду поливать.
Катя улыбнулась во сне.
Это была хорошая ночь.
Утром Алевтина Петровна разбудила её в семь утра.
— Подъём, Артюхова, — гаркнула она. — У нас режим. Забыла?
— Нет, — Катя села на кровати. — Я всё помню. И про режим. И про то, что вы не хотели, чтобы я возвращалась.
Алевтина Петровна смешалась.
— Я не то имела в виду…
— Имели, — Катя встала и начала заправлять койку. Ровно, как учили. — Но вы не злая. Просто у вас тоже жизнь тяжёлая.
Воспитательница ничего не ответила. Вышла.
Катя улыбнулась.
«Можно обижаться на весь мир, — подумала она. — А можно просто жить. Я выбираю жить».
Она умылась холодной водой и пошла на завтрак.
Две недели. Тринадцать дней осталось.
Она отсчитывала.
А в квартире на пятом этаже Кирилл не спал вторую ночь.
Он сидел за столом и чертил. Не дом — сад. Вокруг дома. С качелями. С цветами.
— Ты что делаешь? — спросила Камила, заглядывая в комнату.
— Жду, — сказал он. — И строю.
— Что?
— Будущее. Не могу без этого.
Камила села рядом. Положила голову ему на плечо.
— Она вернётся, — сказала она.
— Знаю, — ответил Кирилл. — Я просто боюсь, что к тому времени я рассыплюсь.
— Не рассыплешься, — Камила погладила его по руке. — Ты сильный. Просто забыл об этом.
Кирилл не ответил.
Он чертил до утра.
А на рассвете написал на листе бумаги: «Катя, я построил тебе сад. Приезжай смотреть».
И положил лист под её дверь.
Зная, что она всё равно прочитает. Когда вернётся.
— Продолжение следует —