Я не знала, что меня сфотографировали на вокзале. Не знала, что кто-то выложил это в интернет. И уж точно не знала, что тысячи незнакомых людей будут обсуждать, имею ли я право любить.
Всё началось с одного фото.
Катя увидела его на экране Камилиного телефона. Случайно — заглянула через плечо, когда Камила листала ленту.
На фото была она. На вокзале. Сидит на полу, обняв рюкзак, щека в грязи, глаза — испуганные, как у зверька.
Рядом — Кирилл. Он стоит на корточках и держит её за руки.
Фото было сделано со спины, но Кирилла было легко узнать.
— Что это? — спросила Катя.
Камила резко захлопнула телефон.
— Ничего. Ерунда.
— Не ерунда, — Катя покачала головой. — Я хочу видеть.
— Катя, не надо…
— Я хочу, — твёрдо повторила она.
Камила вздохнула, снова открыла телефон и протянула его Кате.
Экран был заполнен текстом. Большим чёрным заголовком. И её фото под ним.
«ПОДОПЕЧНАЯ С СИНДРОМОМ ДАУНА СБЕЖАЛА ОТ „ЖЕНИХА“: НОВЫЙ СКАНДАЛ В „КВАРТИРЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ“»
Катя читала. Медленно. Перечитывала некоторые слова, потому что они не хотели складываться в смысл.
«Сбежала». «Жених». «Скандал». «Незаконные отношения».
— Это неправда, — сказала Катя. — Я не сбегала от него. Я убегала от боли. Чтобы им было легче.
— Я знаю, — голос Камилы был глухим. — Но интернету всё равно на правду. Им нужна история. Страшная. Громкая.
В интернате у Кати был планшет. Старый, с треснувшим экраном. Она иногда смотрела там мультики и рисовала. Один раз она случайно открыла новости. Там писали про девочку с синдромом Дауна, которую бросили родители. Катя прочитала комментарии. Люди писали: «Так им и надо», «Зачем таких рожать?», «Они не умеют любить, только мучают окружающих».
Катя тогда не плакала. Она закрыла планшет и нарисовала ту девочку — красивой, с крыльями. «Ты умеешь, — написала она внизу. — Я знаю».
— Можно я долистаю? — спросила Катя.
— Не надо.
— Я хочу знать, что обо мне говорят.
Камила не ответила. Но и не отняла телефон.
Катя листала.
Комментарии. Сотни. Тысячи. Они сливались в один огромный рой — злой, жужжащий, кусачий.
«Опять эти дауны лезут к нормальным людям»
«Мать-одиночка, что ли, не может себе нормального мужика найти?»
«Изолировать таких нужно. От греха подальше»
«Посадить братца. Пользуется беспомощностью»
«Она вообще не понимает, что происходит. Какая любовь? Животное же»
Катя остановилась на последнем. «Животное же».
— Я не животное, — сказала она вслух.
— Конечно, нет, — Камила вытерла глаза. — Они просто… злые. И глупые.
— Почему они так пишут? Я им ничего плохого не сделала.
— Потому что боятся. Боятся тех, кто не похож на них.
Катя подумала.
— Мама говорила: «Если человек злой — ему больно». Им больно?
— Наверное, — Камила забрала телефон. — Но это не значит, что мы должны читать их боль.
Катя кивнула. Но внутри всё дрожало.
«Животное». Она запомнила это слово.
Кирилл узнал о статье от Камилы.
Он не заходил в интернет уже полгода. Не читал новости. Не отвечал на сообщения. Его мир был размером с квартиру.
— Ты должен быть готов, — сказала Камила. — Теперь все знают. Знают про Катю. Про тебя. Про нас.
— Кто «все»?
— Журналисты. Соседи. Вся эта долбанная общественность.
Кирилл взял у неё телефон. Прочитал статью. Комментарии — только первые несколько, потому что дальше руки начали трястись.
— Это Михаил, — сказал он. — Это он слил.
— Думаешь?
— Уверен. У него везде связи. Он хотел нас уничтожить.
— Не нас, — поправила Камила. — Катю. И нашу программу. Мы — просто collateral damage.
Кирилл не понял английских слов, но понял главное: они в осаде.
— Что делать? — спросил он.
— Не знаю, — призналась Камила. — Я никогда не была в такой ситуации. Это не суд. Это — толпа. А толпу не переубедишь фактами.
— А чем переубедишь?
— Временем. И правдой. Но правда нужна громкая. Такая, чтобы перекричала ложь.
Кирилл посмотрел в сторону Катиной комнаты.
Она рисовала. Он слышал, как карандаш шуршит по бумаге.
— Она не заслужила этого, — сказал он. — Она чистая. А эти… — он кивнул на телефон, — эти грязные.
— Грязные, — согласилась Камила. — Но они живут среди нас. И у них есть голос.
— Надо что-то делать?
— Надо.
Они замолчали.
Через час в дверь позвонили.
Катя подскочила. Кирилл напрягся. Камила пошла открывать.
На пороге стояли двое — мужчина с камерой и женщина с блокнотом.
— Здравствуйте, мы из «Городских вестей», — женщина улыбнулась той улыбкой, которая не согревает. — Можно задать вам несколько вопросов? О вашей подопечной и её отношениях с вашим братом?
— Нет, — Камила шагнула назад, чтобы закрыть дверь.
— Мы уже связались с адвокатом Михаилом Солнцевым, — быстро сказала женщина. — Он дал комментарий. А вы не хотите представить свою версию?
Камила замерла.
— Солнцев дал комментарий?
— Да. Он заявил, что вы используете зависимое положение девушки в корыстных целях. И что ваш брат нуждается в принудительном лечении.
— Это ложь, — Камила стиснула ручку двери, костяшки побелели. — Ложь от первого до последнего слова.
— Так расскажите правду, — журналистка придвинулась ближе. — Мы напечатаем.
— Вы напечатаете то, что продастся. А правда не продаётся.
Камила захлопнула дверь.
Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.
— Они не уйдут? — спросила Катя, которая всё слышала из коридора.
— Не уйдут, — прошептала Камила. — Это только начало.
Вечером Катя снова села рисовать.
Но на этот раз она рисовала не дом. Не Кирилла. Не одуванчики.
Она рисовала толпу.
Серые лица. Рты, раскрытые для крика. Руки с каменьями.
А в центре — маленькую фигурку. Себя.
— Что это? — спросил Кирилл, заглядывая ей через плечо.
— Это они, — ответила Катя. — Те, кто меня не знает, но ненавидит.
— Зачем ты это рисуешь?
— Чтобы понять. И не бояться.
— Боишься?
— Очень, — Катя подняла на него глаза. — Но когда я рисую страх, он становится меньше.
Кирилл сел рядом. Молча. Не обнимал. Не говорил ничего.
Просто был рядом.
Катя рисовала до тех пор, пока на бумаге не осталось живого места. Толпа заполнила весь лист.
А потом она взяла чёрный карандаш и закрасила всё. Полностью.
— Что ты делаешь? — удивился Кирилл.
— Стираю их, — ответила Катя. — У меня есть своя правда. И она сильнее их лжи.
Она перевернула лист.
С обратной стороны начала рисовать заново. Дом. Жёлтый. Большое окно.
— Мы построим, — сказала она. — Не обращай внимание на тех, кто не умеет строить.
Кирилл долго смотрел на её руки — испачканные графитом, сосредоточенные.
— Ты сильная, — сказал он.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я просто не умею сдаваться. Мама не разрешала.
Она улыбнулась. Невесело, но твёрдо.
На той стороне листа, где осталась закрашенная чёрным толпа, проступил сквозь краску маленький белый силуэт.
Несломленный.
Ночью Катя не спала.
Она сидела на подоконнике и смотрела в окно.
Внизу, у подъезда, стояла машина. Тёмная. С включёнными фарами.
— Они следят? — спросила она у тишины.
Тишина не ответила.
Но Катя знала: это не конец.
Это только начало битвы.
За право быть собой. За право любить. За право — быть человеком.
Не животным.
Человеком.
— Продолжение следует —