Я не хотела быть проблемой. Я хотела быть Катей. Но если моя любовь разрушает их семью, если из-за меня Кирилла хотят запереть в больнице — значит, мне нужно уйти. Прямо сейчас. Пока они спят.
Всё рухнуло в среду.
Катя не любила среду. Мама умерла в среду. И сейчас — снова среда — принесла то, от чего у Кати замерло сердце.
Михаил пришёл снова.
На этот раз Камила не пустила его в квартиру. Они разговаривали на лестничной клетке. Но Катя стояла у двери и слышала всё.
— Ты должна понять, — голос Михаила был спокойным, вкрадчивым, масляным, как будто он уговаривал ребёнка съесть лекарство. — Эта ситуация вышла из-под контроля.
— Ничего не вышло, — ответила Камила. — Всё под контролем.
— Серьёзно? Твой брат, который полгода не выходил из дома, вдруг начинает гулять с девушкой с ментальными нарушениями. Ты не видишь в этом проблемы?
— Не называй её так.
— А как назвать? Камила, очнись. У неё синдром Дауна. Она не может давать осознанного согласия на отношения. Если это всплывёт — твоего брата посадят. Тебя лишат статуса опекуна. Программа «Квартира возможностей» закроется. Ты этого хочешь?
Катя прижалась лбом к двери.
«Осознанного согласия. Не может. Синдром Дауна».
Она не понимала всех слов, но чувствовала их смысл. Как удар. Прямо в живот.
— Я подам запрос на медицинскую экспертизу, — продолжал Михаил. — Суд назначит независимого психиатра. Если он подтвердит, что она не способна понимать последствия своих решений — её изолируют. А Кирилла — в принудительное лечение.
— Ты не посмеешь, — прошептала Камила.
— Посмею. Я терять нечего. А ты теряешь всё.
Катя отшатнулась от двери и на цыпочках побежала в свою комнату.
«Изолируют. В больницу. Не способна понимать».
Мама говорила: «Люди боятся того, чего не понимают. И когда боятся — они делают больно. Не со зла. Просто от страха».
Катя всегда верила в добро. Но сейчас добро куда-то исчезло. Остался только страх. И голос Михаила, который врезался в память, как нож.
Она села на кровать. Посмотрела на свои рисунки. На альбом, который подарил Кирилл. На дом. На сад. На два кресла-качалки.
«Я разрушаю их жизнь, — подумала она. — Если меня не будет — Михаилу не за что зацепиться. Он оставит их в покое».
Она встала. Достала из шкафа рюкзак — старый, ещё из интерната. Начала складывать вещи.
Тихо. Быстро. Чтобы никто не услышал.
Сменное бельё. Зубная щётка. Пачка печенья — взяла с кухни, пока никто не видел. И альбом. Самый главный. Тот, где её рисунки и его чертежи.
Она не взяла краски. Слишком тяжело.
«На вокзале куплю карандаш. Хотя бы один».
Она написала записку. Короткую. Как умела.
«Простите. Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня. Не ищите. Я справлюсь. Катя».
Положила на подушку. Поправила одеяло. Как мама учила — «уходя, оставь после себя порядок».
Вышла в коридор. Дверь Кирилла была закрыта. Из-под неё не пробивался свет — он спал. Впервые за много ночей.
«Спи, — подумала Катя. — Тебе будет легче без меня».
Она открыла входную дверь. Шагнула на лестничную клетку.
И ушла.
Ночь была холодной.
Катя не помнила, как дошла до вокзала. Шла на автопилоте — ноги сами несли её туда, где было много людей, свет, шум. Где можно затеряться.
На вокзале она села на скамейку у входа. Рюкзак поставила на колени. Обняла.
— Куда ты? — спросил её кто-то из прохожих. Мужчина в форме — то ли охранник, то ли полицейский.
— Домой, — ответила Катя.
— А где твой дом?
— Не знаю, — честно сказала она.
Мужчина посмотрел на неё как-то странно. Катя знала этот взгляд. Так смотрят на «особенных». Смесь жалости и брезгливости.
— Тебе помочь? — спросил он.
— Не надо, — Катя поджала ноги. — Я сама.
Мужчина пожал плечами и ушёл.
Катя осталась одна.
Она достала альбом. Открыла на первой странице — на той, где нарисовала Кирилла в первый раз. Добрым. Светлым.
— Я тебя не забуду, — прошептала она. — Даже если ты забудешь меня.
Она начала рисовать. Прямо на вокзале. Под жёлтым светом фонарей. Не глядя. Так, как умела — сердцем.
Она рисовала дом. Жёлтый. С большим окном.
И две фигуры.
Она рисовала их до тех пор, пока карандаш не стёрся в крошку.
В квартире её хватились через два часа.
Кирилл проснулся от того, что Камила кричала. Он выскочил в коридор и увидел сестру — бледную, с трясущимися руками, с запиской Кати в пальцах.
— Она ушла, — сказала Камила. — Прочитай.
Кирилл прочитал. Один раз. Второй.
— Что она написала? «Не хочу, чтобы вы пострадали»? — он сжал бумагу. — Откуда она это взяла?
— Михаил был сегодня. Она слышала. Я не знала, что она стоит у двери.
Кирилл закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.
— Где она может быть?
— Не знаю. На вокзале? В парке? Она никуда не ходила одна.
— На вокзале, — твёрдо сказал Кирилл. — Она хотела на вокзал. Помнишь, она говорила: «Там много людей, можно затеряться».
Он начал одеваться. Натянул первую попавшуюся куртку, сунул ноги в кроссовки — даже носки не надел.
— Я с тобой, — сказала Камила.
— Нет, — он покачал головой. — Ты останешься на случай, если она вернётся. Я один.
— Кирилл, ты не выходил один…
— Выходил, — перебил он. — С ней. Теперь — без неё. Но я найду. Обязательно.
Он выбежал из квартиры.
Впервые за полгода — один на улице. Без неё.
На вокзале было людно даже ночью.
Кирилл оббежал зал ожидания. Посмотрел на каждом этаже. Заглянул в кафе. В туалет — ему было всё равно, что там могут быть только женщины.
Он нашёл её у выхода на перроны.
Катя сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Рюкзак — на коленях. Альбом — раскрытый. На коленях. Она спала. Устала. Измазалась.
Щека — в чём-то тёмном, то ли от грязи, то ли от краски.
— Катя, — позвал он тихо.
Она не проснулась.
— Катя!
Она вздрогнула, открыла глаза, и Кирилл увидел в них страх. Неожиданный. Острый.
— Вы… — прошептала она. — Вы нашли.
— Нашёл.
— Зачем? Я же ушла, чтобы вам было легче.
— Легче? — Кирилл опустился перед ней на корточки. — Ты думаешь, мне будет легче без тебя?
— Михаил сказал…
— Плевать на Михаила, — перебил он. Голос его дрожал. — Плевать на экспертизы. Плевать на всех. Ты — мой дом, поняла? А дом не бросают.
Катя заплакала. Громко. Навзрыд. Как в ту первую ночь, когда она услышала его плач.
— Не плачь, — сказал Кирилл. — Пожалуйста. Я не умею… я не знаю, как тебя утешить.
— Обнимите, — попросила Катя сквозь слёзы. — Просто обнимите.
Он обнял.
Крепко. Так, будто боялся, что она исчезнет. Прямо на полу вокзала, под жёлтым светом фонарей, мимо которых спешили люди.
— Никогда не уходи, — сказал он в её волосы. — Никогда.
— А если меня заберут?
— Не заберут. Я не дам.
— А если посадят?
— Пусть сажают. Я не без тебя.
Катя затихла. Положила голову ему на плечо.
На перрон заходил поезд. Где-то объявляли отправление. Но они не двигались.
Им было хорошо. Просто — вместе.
Домой они вернулись под утро.
Камила открыла дверь и уставилась на них — оба грязные, растрёпанные, заплаканные. Катя — без одной туфли (потеряла где-то на вокзале).
— Живые, — выдохнула Камила и рухнула на стул. — Живые.
— Живые, — кивнул Кирилл.
— Я больше никогда не буду убегать, — сказала Катя. — Честно.
— Не будешь, — согласилась Камила. — Потому что я запру дверь на все замки и ключ выброшу.
— Не выбросишь, — улыбнулась Катя сквозь усталость. — Вы добрая.
— Злая, — Камила всхлипнула. — Я очень злая. Не смей так больше делать.
Они сидели на кухне втроём. Пили чай. Молчали.
Но молчание было не тяжёлым.
Оно было выстраданным.
А утром Катя достала альбом и нарисовала новую картину.
Три фигуры. Дом. Большое окно.
И солнце.
Которое наконец выглянуло из-за туч.
Кирилл увидел рисунок и спросил:
— Это мы?
— Да, — кивнула Катя. — Это мы. И никто нас не разлучит. Даже очень страшный дядька в дорогом костюме.
Кирилл ничего не сказал. Но Катя заметила, как его губы дрогнули в улыбке.
Самой первой улыбке, которую она увидела не на бумаге, а вживую.
— Продолжение следует —