137 подписчиков

Меня называют крысой с крыльями

2 дня назад2 дня назад

1 мин

Слышу это каждый день, когда клюю крошки на площади. Женщина в деловом костюме морщится, замахивается сумкой, как будто я зараза. Мужчина машет газетой. Подросток целится пустой алюминиевой банкой. Они не могут понять, как я смею существовать рядом, в их пространстве, дышать тем же воздухом вместе с ними. Когда-то давно мои предки были святыми птицами. Об этом шепчут старые голубки, сидящие на карнизах церквей. Но потом что-то сломалось в человеческом понимании. Мы остались теми же: белыми или серо-сизыми, воркующими, верными своим паркам и площадям. Изменились они. Я вижу, как они бросают камни в стаи у фонтана. Как устанавливают шипы на подоконники, чтобы мы не могли присесть. Как травят нас, рассыпая отравленное зерно у помоек. Уничтожают методично, без злости – просто потому что мы не вписываемся в их картину красивого города. Мы – напоминание о том, что природа неистребима даже здесь, среди стекла и бетона. И это их пугает. Но иногда – редко, я встречаю другой взгляд. Старушка

Меня называют крысой с крыльями. Слышу это каждый день, когда клюю крошки на площади. Женщина в деловом костюме морщится, замахивается сумкой, как будто я зараза. Мужчина машет газетой. Подросток целится пустой алюминиевой банкой. Они не могут понять, как я смею существовать рядом, в их пространстве, дышать тем же воздухом вместе с ними.

Когда-то давно мои предки были святыми птицами. Об этом шепчут старые голубки, сидящие на карнизах церквей. Но потом что-то сломалось в человеческом понимании. Мы остались теми же: белыми или серо-сизыми, воркующими, верными своим паркам и площадям. Изменились они.

Я вижу, как они бросают камни в стаи у фонтана. Как устанавливают шипы на подоконники, чтобы мы не могли присесть. Как травят нас, рассыпая отравленное зерно у помоек. Уничтожают методично, без злости – просто потому что мы не вписываемся в их картину красивого города. Мы – напоминание о том, что природа неистребима даже здесь, среди стекла и бетона. И это их пугает.

Но иногда – редко, я встречаю другой взгляд. Старушка приходит к скамейке с пакетом семечек. Сыплет медленно, нараспев что-то говорит. Бездомный делится со мной своей едой, крошка к крошке. Девочка замирает, когда я сажусь на перила рядом, и в её глазах – восторг, почти священный.

Они поклоняются не мне. Они поклоняются тому, что я представляю: упрямой жизни, отказывающейся исчезнуть. Свободе, которую они потеряли, оказавшись в оковах цивилизации. Способности быть неприкаянной и при этом – везде дома. А, главное, той ещё не до конца затершейся памяти, связанной с моим образом.

Я поднимаюсь над крышами на закате. Город подо мной мерцает, дышит, ненавидит и обожествляет одновременно. А я лечу, белая и обыкновенная, между уничтожением и поклонением, понимая простую истину: всё, что не укладывается в их головы, становится либо мишенью, либо иконой.

Но я – просто голубка. Я клюю, воркую, вью гнёзда в водосточных трубах и буду здесь, когда они наконец поймут или окончательно забудут, что когда-то умели видеть в нас нечто большее, чем крылатую помеху.