– Документы подпишем, когда она в себя придет, а пока не суйтесь не в свое дело, Петровна, – Виктория вызывающе выдохнула мне в лицо струю дорогого табачного дыма прямо на крыльце дома бабы Шуры.
Я стояла на ступеньку ниже, сжимая в руке старый фельдшерский чемоданчик. В воздухе пахло весной, талым снегом и почему-то… химической сладостью.
– Анамнез у Александры Степановны нехороший, Виктория, – мой голос звучал ровно, как на обходе в операционной. – Еще вчера она сама корову доила, а сегодня «в себя прийти» не может. Давление восемьдесят на сорок. Это не возраст, это интоксикация.
– Ой, медичка выискалась! – Виктория поправила ярко-розовый пуховик, который смотрелся на фоне покосившегося забора как инородное тело. – Бабке девятый десяток. Имеет право поспать. Я её единственная наследница, так что справку о дееспособности выпиши и свободна.
Я посмотрела на её руки. Маникюр свежий, длинный, хищный. Такими руками землю не пашут и стариков не подмывают. Такими руками только подписи из-под одеяла вытягивают.
– Справку я выпишу, – медленно проговорила я, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная ярость, которую я когда-то глушила спиртом после неудачных смен. – Но только после того, как проведу полное обследование. Пропусти.
Виктория дернулась, хотела перегородить дверь, но я применила свой старый прием – просто пошла напролом, не меняя выражения лица. Люди обычно пасуют перед такой уверенностью.
В доме пахло затхлостью и лекарствами. Баба Шура лежала на высокой кровати под горой одеял. Лицо – серое, дыхание прерывистое. На тумбочке – кружка с недопитым чаем. Я незаметно мазнула пальцем по краю, поднесла к носу. Сахар. Много сахара. И едва уловимый горький след… но не полынный. Похоже на клофелин или сильный нейролептик.
– Вика, деточка, принесла? – прошелестело с кровати. Баба Шура приоткрыла мутные глаза.
– Принесла, бабуль, принесла. Вот подпишешь бумажку, что дом Игорю не оставишь, и сразу капельки твои дам, – Виктория уже стояла рядом, доставая из сумки папку.
Она даже не стеснялась моего присутствия. Считала меня просто деревенской обслугой. Глупая городская девчонка.
– Ей сейчас нельзя подписывать, – я подошла к кровати, делая вид, что проверяю пульс. – У неё симптоматика спутанного сознания.
– А тебя не спросили! – Виктория зло зыркнула на меня. – Или ты тоже на дом метишь? Учти, я все ходы записала.
Я открыла чемоданчик. Среди бинтов и шприцев лежал пучок сушеной полыни. Моя баба Галя всегда говорила: «Оля, полынь – она ложь выжигает».
– Ладно, – я вдруг улыбнулась, и эта улыбка была холоднее скальпеля. – Ссориться в деревне – последнее дело. Вижу, ты устала, Вика. Ночи тут тяжелые. Давай так: я сейчас Шуре укол сделаю, чтобы сердце поддержать, а мы с тобой на кухне чаю попьем. У меня сбор есть – «Успокоительный». После него и поговорим о справке.
Виктория подозрительно прищурилась, но жадность и усталость перевесили. – С коньяком чай? – хохотнула она. – С чем скажешь, – ответила я, вынимая из сумки заварочный чайник.
Я знала, что через двадцать минут эта женщина расскажет мне всё. Потому что в мой «успокоительный» сбор полынь я добавила в такой концентрации, что она вывернет наизнанку не только желудок, но и всю её гнилую подноготную.
***
– Сахар не забудь, Петровна, я без сладкого не пью, – Виктория по-хозяйски уселась за кухонный стол, отодвинув в сторону баночку с медом. – И коньяк. У тебя же есть медицинский спирт или что вы там в своих дырах употребляете?
Я молча поставила на огонь старый эмалированный чайник. Он зашипел, предвещая бурю. Мои пальцы привычно и точно отсчитывали порции: сушеная полынь, щепотка чабреца и капля моей особой настойки, от которой у любого развязывается язык быстрее, чем у следователя на допросе.
– Спирта нет, – я повернулась к ней, облокотившись о край стола. – А вот настойка на травах – вещь. Успокаивает нервы, прочищает мысли. Тебе сейчас полезно, а то глаза бегают. Как у человека, который что-то потерял и никак найти не может.
Виктория усмехнулась, доставая из кармана смартфон. – Я всё нашла. Дом этот – мой. Бабка сама сказала: «Вика, кроме тебя некому». У Игоря своего жилья полно, зачем ему еще эта развалюха?
– Дом бабы Шуры стоит на трех гектарах земли у самой реки, – я медленно разлила темно-коричневую жидкость по кружкам. – И ты это прекрасно знаешь. Кадастровая стоимость там такая, что на три квартиры в твоем городе хватит.
Виктория сделала жадный глоток и тут же сморщилась. – Горько-то как… Фу.
– Полынь, – я придвинула к ней сахарницу. – Она сначала горчит, а потом… потом всё лишнее уходит. Пей. Нам надо обсудить ту бумажку в твоей сумке. Ты ведь понимаешь, что без моей подписи как медика о дееспособности Степановны, любой нотариус твою дарственную в суде на лоскуты порвет?
Виктория замерла. Кружка остановилась у самого рта. В кухне стало так тихо, что слышно было, как в сенях скребется мышь.
– Ты хочешь долю? – её голос стал вкрадчивым, змеиным. – Сколько? Пятьсот тысяч? Миллион?
– Я хочу знать, что ты ей даешь, – я перевела взгляд на её сумку, стоявшую на табурете. – У бабы Шуры зрачки в точку. Хроническое отравление препаратами группы нейролептиков. Если я сейчас вызову лабораторию из района, в её крови найдут такое, что твоя дарственная превратится в чистосердечное признание по статье «Покушение на убийство».
Лицо Виктории пошло красными пятнами. Она попыталась встать, но ноги, видимо, уже начали наливаться той самой свинцовой тяжестью, которую дает мой сбор. Она тяжело опустилась обратно.
– Ты ничего не докажешь… – прохрипела она, вытирая пот со лба. – Она старая. Сердце… все поверят, что сердце. А таблетки… это она сама. Забывала, сколько пила.
– Ты её две недели «маринуешь», Вика. – Я достала из кармана халата диктофон и демонстративно положила на стол. – Я фельдшер, я фиксирую каждый свой приход. Температуру, давление, реакцию на свет. И я знаю, что Игорь – родной племянник её покойного мужа – единственный, кто ей помогал последние десять лет. А ты явилась месяц назад и сразу «любовь до гроба».
Виктория вдруг звонко расхохоталась, и в этом смехе было что-то пугающее. – Да плевать мне на Игоря! Он тюфяк. А бабка… бабка зажилась. Ты думаешь, мне в кайф тут сидеть, утки за ней выносить и слушать бред про её молодость? Мне деньги нужны. Срочно. У меня долги такие, что меня в лес вывезут, если я через неделю не закрою вопрос.
Она потянулась к сумке, но рука соскользнула. Зрачки Виктории расширились. Полынь начала свою работу.
– Так расскажи мне, – я наклонилась к ней почти вплотную, – где ты взяла рецептурные препараты? Кто тебе помог? Если расскажешь – может, я и подпишу твою бумагу. Мне ведь тоже в этой глуши деньги не лишние.
Виктория посмотрела на меня с надеждой, не замечая, как я аккуратно нажала кнопку записи на телефоне, который лежал экраном вниз.
– В городе один знакомый врач выписал… – зашептала она, её язык начал заплетаться. – Сказал, от этого просто спят. Долго и тихо. А дарственную мы завтра оформим. Я уже и нотариуса прикормила, он приедет на дом. Петровна, ты в деле? Мы её просто… немного подтолкнем. Она и не заметит.
В этот момент за дверью в сени что-то тяжело ухнуло. Виктория вздрогнула, попыталась обернуться, но координация подвела её – она едва не свалилась со стула.
– Кто там? – выдохнула она.
– Это справедливость, Вика, – тихо сказала я, вставая. – Анамнез подтвержден. Симптоматика преступления налицо.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Игорь, а за его спиной – участковый в расстегнутой шинели. В руке у Игоря был тот самый флакон без этикетки, который он нашел в сумке Виктории, пока мы «чаевничали».
***
– Давай сюда, – Игорь рванул сумку из рук обмякшей Виктории, и на пол посыпались помады, чеки и тот самый заветный флакон. – Ты чем её кормила, гадина?!
Участковый, Степан (поз. 39), брезгливо подцепил носком ботинка папку с дарственной. Виктория пыталась что-то выкрикнуть, но полынь и страх связали её язык в узел. Она только хрипела, глядя на меня глазами, полными животного ужаса.
– Анамнез закончен, – я спокойно выключила диктофон. – На записи – подготовка к убийству из корыстных побуждений. Плюс хранение и применение сильнодействующих веществ без назначения врача. Степан, оформляй. Заключение о состоянии пострадавшей я напишу через час, как только сделаю забор крови.
– Ты… ты же сказала, что в доле… – наконец выдавила Виктория, сползая со стула. Её наглый розовый пуховик теперь казался грязным пятном на фоне беленых стен.
– Хирурги не бывают «в доле» с опухолью, – я подошла к ней и наклонилась, чувствуя, как от неё пахнет дешевым табаком и дорогим враньем. – Опухоль удаляют. Иногда вместе с тканями, которые её питали. Твой знакомый врач из города пойдет прицепом за незаконный рецепт.
– Я… я всё верну… Игорь, скажи ей! – Виктория потянулась к племяннику бабы Шуры, но тот отшатнулся, словно от прокаженной.
– Ты бабу Шуру чуть в могилу не свела, – голос Игоря дрожал. – Я ведь тебе верил, Вика. Думал, ты реально помочь приехала. А ты… ты ей смерть в чай сыпала.
Я смотрела на неё как на предмет, требующий утилизации. В медицине нет места сантиментам, когда речь идет о выживании организма. Нашего сельского организма, который эта городская пиявка решила подсосать.
Степан вывел Викторию под локоть. Она спотыкалась, её ноги заплетались, а на крыльце она и вовсе рухнула на колени, размазывая тушь по лицу. Соседи, уже собравшиеся у калитки, смотрели молча, с тем самым тяжёлым деревенским осуждением, которое страшнее любого приговора.
***
Виктория сидела в УАЗике, прижавшись лбом к холодному стеклу. В её глазах застыл серый, липкий страх. Она наконец осознала, что «деревенская дурочка-фельдшер» не просто её переиграла – она её уничтожила. Впереди был не уютный домик у реки, а душная камера, бесконечные допросы и долговое обязательство перед «серьезными людьми» из города, которые не прощают провалов.
Спесь слетела с неё, как шелуха с лука. Теперь это была просто стареющая, испуганная женщина, которая в погоне за чужим имуществом потеряла право называться человеком. Она смотрела на удаляющийся дом бабы Шуры и понимала: дороги назад нет. Здесь её больше не существует.
***
Я вернулась в комнату к Александре Степановне. Старушка спала, на этот раз глубоким, естественным сном. Рядом на тумбочке стоял мой полынный настой. Горький, честный, очищающий. Я смотрела на свои руки и видела в них не только инструмент исцеления, но и оружие. В этой глуши, где закон часто запаздывает, правда должна уметь кусаться.
Мы привыкли думать, что добро должно быть с кулаками. Нет. Добро должно быть со скальпелем и полным пониманием того, какую часть души нужно отсечь, чтобы спасти остальное. Я знала, что завтра по селу поползут слухи о моей «жестокости», но мне было плевать. Главное – в анамнезе этой деревни на одну инфекцию стало меньше.