Валентина позвонила в пятницу, в половину третьего дня, когда Ирина как раз вешала на балконе мужнины рубашки. Четыре штуки — белая, голубая, клетчатая и ещё одна белая, которую она всегда путала с первой, пока не заметила, что у этой чуть другой воротник. Три года она их гладила. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам, потому что Сережа говорил, что мятые рубашки — это несерьёзно.
— Ир, слушай, у меня пропал номер той парикмахерши из «Линии», помнишь, ты давала? — начала Валентина, и Ирина поняла, что разговор будет долгий. Валентина никогда не звонила по одному делу.
— У меня где-то записано. — Ирина прищепила рукав к верёвке. — Поищу и скину.
— Ой, спасибо. Слушай, а ты вечером что делаешь?
— Ничего особенного. Серёжа сегодня допоздна, сказал, совещание какое-то, я думала кино посмотреть.
— А хочешь в сауну? Тут девочки с нашего бухгалтерского собираются, Маринка забронировала на Кировской, там хорошая. Три часа, потом кафе рядом. Ну как?
Ирина помолчала. В сауну она не ходила года три, наверное. Всё некогда, то одно, то другое. Сережа обычно смотрел хоккей по субботам и не любил, когда она задерживалась — не скандалил, просто начинал звонить через каждые полчаса, спрашивал, где она, когда будет. Как-то так повелось, что выходные она проводила дома, и вечера тоже.
— А Маринка нормально отнесётся? Мы же с ней почти не знакомы.
— Да брось, там все свои. Я скажу, что ты моя подруга, и всё. Давай, Ир, ну хоть раз выберись. Ты когда последний раз вообще куда-то ходила?
Ирина открыла рот ответить — и не нашлась. Когда? На день рождения к маме в феврале. Но это не считается, это к маме. До этого — в поликлинику. До этого...
— Ладно, — сказала она. — Приду.
— Вот и хорошо! Во сколько тебе удобно?
— В любое. Ты когда?
— В восемь. Я заеду за тобой в полвосьмого, ты же рядом с метро?
— Рядом.
— Ну вот. Всё, договорились. Парикмахершу не забудь.
Ирина положила телефон на подоконник и посмотрела на балкон с рубашками. Четыре штуки. Два раза в неделю. Три года.
Она нашла номер парикмахерши, отправила Валентине и пошла смотреть, что надеть.
* * *
Написала Сереже: «Я сегодня с подругой в сауну, вернусь поздно».
Он ответил через двадцать минут: «Ок».
Одно слово. Ирина подержала телефон в руках, потом убрала в сумку и стала искать купальник.
* * *
Сауна называлась «Берёзка» и располагалась в полуподвале жилого дома на Кировской, рядом с аптекой и магазином хозтоваров. Снаружи — скромная вывеска, деревянные буквы, одна «ё» чуть перекошена. Внутри — неожиданно уютно: панели из светлого дерева, запах берёзового веника, стойка с полотенцами и тапочками в целлофановых пакетах, и женщина на кассе, плотная, доброжелательная, в фартуке с логотипом.
Маринка оказалась громкой, рыжей, с розовым маникюром и голосом, который перекрывал любой другой звук в помещении. Она стояла у кассы и уже что-то объясняла про смену полотенец и стоимость пиваса, когда Ирина с Валентиной вошли.
— О, Валь! Наконец-то! — Маринка обняла Валентину с таким чувством, как будто они не виделись полгода, хотя, судя по разговору, виделись в прошлый вторник. — А это твоя подруга? Ир? Привет, я Марина. Идёмте, девочки, нас уже ждут.
Ещё пришла Люда — тихая, с химической завивкой, в очках, которые она тут же сняла в раздевалке и положила в футляр с такой аккуратностью, как будто укладывала спать ребёнка. И Оксана — длинная, нескладная, в спортивном костюме горчичного цвета, которая с порога начала рассказывать про своего кота Феликса и диету Дюкана, и было совершенно не понятно, каким образом эти темы у неё связаны.
— ...и он третью неделю не ест сухой корм, только влажный, а влажный — это деньги, вы понимаете. Ветеринар говорит, что это характер, а я говорю — это избалованность. Вот Дюкан, например, в фазе атаки никакого выбора не даёт...
— Оксан, — сказала Маринка, — мы уже пришли, раздевайся.
Раздевалка была небольшая. Лавки, крючки, зеркало в полстены. Женщины раздевались без смущения, говорили через голову, смеялись. Ирина тоже начала расстёгивать блузку и поймала себя на том, что улыбается — не конкретно чему-то, просто так, от обстановки.
— Тут ещё один зал есть, — говорила Маринка, заматываясь в простыню с фирменным логотипом. — Мы сначала попаримся, потом в бассейне, там небольшой, но холодненький. Оксан, ты купальник взяла?
— Взяла, взяла.
— А то в прошлый раз забыла, сидела как монашка.
Все засмеялись. Ирина улыбнулась, хотя не слышала начала истории.
— Слушай, а у тебя что, всегда так? — шепнула она Валентине. — Они всегда такие... весёлые?
— Маринка всегда такая, — шепнула Валентина в ответ. — Люда обычно тихая, но потом разойдётся — не остановишь. Оксана — это отдельный жанр. Ты просто расслабься.
Она повесила блузку на крючок и подумала, что сто лет не делала вот так — просто. Без Сережи, без списка дел, без ощущения, что надо торопиться домой, потому что он придёт и не найдёт ужина.
— Идём? — Валентина толкнула её локтем.
— Идём.
* * *
В сауне было хорошо. Горячо, тихо — насколько может быть тихо, когда рядом Маринка, — пахло деревом и мятой. Камни шипели, когда Маринка плескала на них воду из деревянного ковшика. Оксана сначала рассказывала про кота, но потом пар добрался до неё по-настоящему, и она умолкла и блаженно вытянулась на верхней полке.
Люда вдруг оказалась совсем не тихой. Начала говорить про своего зятя — как тот поставил новый диван в гостиной, не спросив дочь, и диван оказался бордовым с золотыми гвоздиками, и дочь теперь каждый раз, когда входит в гостиную, делает такое лицо. Люда изобразила это лицо — и все пятеро начали смеяться, и смех в горячем воздухе казался громче обычного, и Ирина смеялась вместе со всеми до слёз, до боли в боку.
— Вот он же не злой человек, — говорила Люда, отсмеявшись. — Просто не понимает. Они никогда не понимают.
— Не понимают — это мягко сказано, — отозвалась Маринка. — Мой в прошлом году на восьмое марта подарил мне набор для пайки. Говорит: «Ты же хотела починить лампу».
— Это вершина романтики, — сказала Валентина.
— Я тоже так решила. Подарила ему на двадцать третье кулинарную книгу. Говорю: «Ты же хотел попробовать готовить».
Пауза — и снова смех. Ирина смеялась и думала, когда она последний раз вот так смеялась — не вежливо, не над чем-то конкретным, а просто потому что хорошо.
* * *
Бассейн — маленький, квадратный, холодный, как Маринка и обещала. Ирина постояла на бортике, посмотрела на воду и прыгнула. Вынырнула с криком — вода была такой холодной, что первую секунду она не могла вдохнуть, просто открыла рот и ничего.
— Вот! — Маринка стояла у края и победно смотрела на неё сверху вниз. — Вот это жизнь! Ты как?
— Живая, — выдохнула Ирина.
— Значит, ещё раз!
— Нет!
Но потом всё-таки ещё раз. И потом они сидели в предбаннике с чаем, разгорячённые, распаренные, с мокрыми волосами. Ирина держала кружку двумя руками и чувствовала, как с неё слезает что-то — не усталость, что-то другое, более плотное и старое, чего она и не замечала, пока оно не начало слезать.
— Ты чего такая задумчивая? — спросила Валентина тихо, пока Маринка объясняла Оксане разницу между белым и зелёным чаем с такими подробностями, что Оксана уже явно потеряла нить.
— Нет, я нормально. Просто давно так не отдыхала.
— Вот именно. Ир, ты же совсем не выходишь. Я уже два месяца тебя зову, всё не можешь.
— Да Серёжа как-то... Ну, он привык, что я дома.
— Ир. — Валентина посмотрела на неё серьёзно, что было для неё нехарактерно. — Ты не крепостная.
Ирина промолчала. Выпила чай. Чай был с чабрецом, горячий, правильный.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём ещё раз зайдём?
— Пойдём.
* * *
Третий заход был уже тихий. Маринка с Людой остались в предбаннике — Люда вдруг вспомнила ещё историю про зятя и диван, на этот раз продолжение. Оксана ушла в коридор звонить — что-то про Феликса и его ужин.
В парной сидели только Ирина с Валентиной и ещё две женщины из другой компании — их Ирина не знала, они пришли, кажется, часом позже. Молчаливые, приятные, со своим чаем в термосе.
Было темновато — фонарь у стены давал мягкий жёлтый свет, дерево потемнело от пара. Ирина откинулась назад, закрыла глаза. Думать ни о чём не хотелось. Рубашки, ужин, список дел — всё это осталось где-то за пределами этой горячей деревянной комнаты, и она не собиралась его оттуда доставать.
Дверь открылась. Пахнуло холодом из коридора.
— Ой, сюда можно? — мужской голос. Чуть виноватая интонация.
— Тут только женщины, — сказала одна из незнакомых женщин, не открывая глаз.
— О, простите. Перепутал дверь.
Ирина не открывала глаза.
Голос.
Что-то в голосе зацепило — какая-то интонация, привычная и невозможная здесь одновременно. Не слова — именно то, как они были сказаны. Это лёгкое «О», чуть растянутое, с опускающейся интонацией.
Она открыла глаза.
Дверь уже закрывалась. Но она успела — долю секунды, в щели между дверью и косяком — увидеть профиль. Лоб, прямой нос, край уха, и ещё — белое полотенце, накинутое на плечи.
Сережа.
Ирина не шевельнулась.
Валентина что-то говорила — про чай, про то, что надо будет взять ещё чабреца в аптеке — Ирина слышала её голос как через слой воды.
Смотрела на закрытую дверь.
Не может быть.
Мало ли похожих людей. В полутьме, в тепле, после трёх заходов мозги плавятся, вот и мерещится. Любой мужчина с прямым носом покажется Сережей, это нормально.
Но она знала эту интонацию. «О, простите». Именно так он говорил, когда попадал не туда — чуть округлённое удивлённое «О», потом быстрые слова. Она слышала это несколько раз — когда он заходил не в тот кабинет на работе, когда случайно брал чужую тарелку в кафе.
«Перепутал дверь». Именно это выражение. Не «не туда попал», не «ошибся», а «перепутал дверь».
— Ир? Ты чего?
— Ничего. Жарко что-то. Пойду водички выпью.
Она встала, вышла. В коридоре было прохладно и тихо. Направо — предбанник, налево — холл, касса, вход. Прямо — несколько дверей.
Ирина стояла и смотрела на таблички. «Парная 1». «Бассейн». «Отдых». И в конце, у поворота — «Зал 2».
Она отошла к стене, где стоял автомат с напитками. Достала телефон из кармана халата — хорошо, взяла с собой — и написала Сереже.
«Как у тебя дела?»
Три точки появились почти сразу. Читает.
Потом: «Нормально. На работе пока. Ты чего не спишь?»
Ирина посмотрела на время. Половина одиннадцатого. Не поздно.
«Просто так. Ты во сколько придёшь?»
«Наверное, около двенадцати. Ты ложись, я тихо».
Она убрала телефон. На работе. В половину одиннадцатого. В пятницу.
Она купила воду из автомата. Открутила крышку, сделала глоток. Вода была ледяная — после парной особенно — и Ирина почувствовала её всю, от горла до желудка, как будто прочертила в себе холодную линию.
Она вернулась в предбанник.
— О, вернулась! — Маринка уже раскладывала на столе что-то из пакета — бутерброды с сыром, помидоры, зелень. — Садись, мы тут перекусываем. Валь, скажи ей, что у нас традиция — третий заход и потом обязательно поесть.
— Традиция, — подтвердила Валентина, глядя на Ирину чуть внимательнее обычного.
— Спасибо. — Ирина села, взяла стакан чая, который подвинула к ней Люда. — Слушайте, а у вас тут только одно отделение? Ну, в смысле один зал с парной?
Маринка подняла голову.
— Нет, у них два зала. Этот — женский. И ещё один в конце коридора, побольше. Его корпоративы берут или компании смешанные. Там отдельная раздевалка на обе стороны, как в аквапарке. Семейный, по сути.
— А, понятно. — Ирина взяла бутерброд. — Просто интересно, когда мужик в дверь заглянул.
— А, это да, — засмеялась Маринка. — Они иногда путают. Там указатели маловато заметные.
Валентина смотрела на неё. Ирина не смотрела в ответ. Ела бутерброд, пила чай.
Семейный зал. Смешанный. Где мужик с белым полотенцем на плечах перепутал дверь.
* * *
В кафе она пила вино — одну бокал, потом второй. Не чтобы напиться, просто чтобы руки были заняты, и было что делать с паузами между чужими разговорами. Маринка рассказывала про своего руководителя, который не умел писать деловые письма. Люда — снова про зятя, теперь уже другая история, про отпуск. Оксана звонила кому-то по поводу Феликса.
Всё это было хорошо и правильно, и Ирина кивала и смеялась в нужных местах, и внутри у неё было что-то холодное и абсолютно тихое.
Валентина поймала её взгляд в какой-то момент и почти спросила — Ирина видела, что она собирается. Но Ирина чуть качнула головой, и Валентина поняла. Промолчала.
В половине первого Ирина взяла такси.
Ехала через тёмный город, смотрела в окно на фонари. Таксист слушал радио — что-то тихое, неразборчивое. На заднем сиденье пахло освежителем воздуха, еловым.
Она не плакала. Даже не думала особенно — просто смотрела на фонари и слушала радио.
* * *
Дома было темно. Сережа ещё не вернулся. Она разделась, легла, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В квартире было тихо, только холодильник иногда гудел на кухне, и с улицы — редкие машины.
Она подумала, что надо было бы нервничать. Плакать. Придумывать, что скажет, как спросит, как он ответит. Мысленно репетировать разговор.
Но ничего этого не было. Только тихо.
В час ночи щёлкнул замок.
Сережа разулся в прихожей — она слышала, как он ставит ботинки, аккуратно, на полочку, он всегда так делал. Прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял, закрыл. Потом кран — выпил воды. Потом тихо закрылась дверь ванной.
Всё как всегда. Ровно, привычно, по своим местам.
Он вышел из ванной. Прошёл в спальню. В темноте — Ирина слышала, как он ищет пижаму, как тихо открывает ящик.
— Ты не спишь? — шёпотом.
— Нет. — Она не повернулась. — Как работа?
— Устал. Много было.
— Понятно.
Пауза. Он лёг. Скрипнула кровать.
— А ты как? В сауне понравилось?
— Понравилось. Хорошо там.
— Давно ты не ходила никуда.
— Да.
Ещё пауза. Он больше ничего не сказал. Через несколько минут дыхание стало ровным.
Ирина лежала и смотрела в потолок. Он спросил про сауну. Спокойно, как обычно. И голос ровный, и пауза нормальная.
Может, она ошиблась. Темно было. Секунда, через закрывающуюся дверь. Профиль.
Мало ли.
Но интонация.
Она закрыла глаза.
* * *
Утром она встала раньше него, сварила кофе, нарезала хлеб. Достала из холодильника сыр, масло, помидор. Поставила всё на стол — как всегда, привычно, не задумываясь.
Потом посмотрела на то, что получилось, и подумала: я делаю это три года. Встаю раньше. Нарезаю хлеб. Глажу рубашки.
Сережа пришёл на кухню в семь, в домашних штанах, заспанный, с той особой мягкостью лица, которая бывает только по утрам. Волосы немного торчали в сторону, и он чуть щурился от света — кухня была солнечной по утрам.
— Доброе утро. — Он поцеловал её в висок, как всегда. — Кофе уже есть?
— Есть.
Налил себе кружку, сел напротив. Взял хлеб, намазал масло. За окном серело, шёл мелкий дождь.
— Серёж, — сказала Ирина.
— М? — Он не поднял голову, смотрел на свой бутерброд.
— Ты вчера в «Берёзке» был?
Тишина. Не долгая — секунды три, может четыре. Он не двигался. Бутерброд остался на столе.
— Что? — Он поднял взгляд.
— В сауне на Кировской. Она называется «Берёзка». Ты там был вчера вечером?
Сережа держал кружку двумя руками. Смотрел на неё. Ирина смотрела в ответ, ровно, без выражения.
— Ир...
— Просто скажи да или нет.
За окном проехала машина, зашипели колёса по мокрому асфальту. Дождь усилился чуть.
— Да, — сказал он.
Ирина кивнула. Подняла свою кружку, отпила. Кофе был горький, крепкий — она сделала его так, как любила она, а не как обычно делала для них обоих.
— С кем? — спросила она.
— Ир, давай не здесь, давай...
— Серёжа. С кем?
Он поставил кружку. Посмотрел на стол. На руки. На неё.
— С Наташей.
Ирина не знала никакой Наташи. То есть — она знала имя. Он упоминал его несколько раз — один из менеджеров в отделе. «Наташа переслала отчёт». «Наташа не успела к совещанию». «Наташа уходит в декрет, придётся кого-то искать» — это было ещё год назад. Значит, не ушла в декрет. Или вернулась.
Значит, Наташа.
— Давно? — спросила Ирина.
Молчание.
— Полгода.
Она встала. Вымыла кружку под краном. Поставила сушиться. Повернулась к нему. Он сидел не двигаясь, с руками на столе.
— Ты сегодня поедешь к маме или к кому-то ещё — это как тебе удобнее. Мне нужно время подумать.
— Ирина, подожди, мы же можем...
— Я не кричу, — сказала она. — Не скандалю. — Она говорила ровно, и сама удивлялась этой ровности, она не понимала, откуда она берётся, но она была. — Я прошу тебя уйти сегодня. Завтра или послезавтра мы поговорим. Но сейчас — уйди, пожалуйста.
Он смотрел на неё долго. Что-то искал в её лице — может, слёзы, может, злость, что-то, с чем он умел разговаривать. Не нашёл.
— Хорошо.
Он собирался молча. Она сидела в кухне и слышала, как открывается шкаф, как шуршит пакет. Потом шаги в прихожей, возня с обувью. Долго — он не мог найти куртку, она лежала в шкафу, а не висела, Ирина убрала её туда на прошлой неделе и забыла сказать.
Она не вышла помочь.
— Ир. — Он остановился в дверях кухни. — Я не хотел так.
— Знаю. — Она не смотрела на него. — Но вышло так.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка.
Ирина сидела за столом. Смотрела на его кружку с остатками кофе. На хлеб с маслом, который он не доел. На дождь за окном — мелкий, без перерыва, как будто небо тоже никак не могло решить — то ли остановиться, то ли продолжать.
Потом она встала, убрала его кружку и тарелку. Сполоснула, поставила сушиться. Вернулась, вытерла стол. Села снова. За окном всё шёл дождь.
Она взяла телефон. Написала Валентине.
«Ты была права. Я не крепостная».
Подумала и добавила ещё одно сообщение.
«Спасибо, что позвала».
Ответа не было — Валентина, наверное, ещё спала. Ирина убрала телефон, встала, открыла окно — в кухню ворвался влажный воздух, запах дождя и мокрого асфальта.
Она стояла у окна и дышала.
* * *
В субботу утром — первое утро без него — Ирина встала в восемь, сварила кофе на одну кружку и поняла, что не знает, что делать дальше. Не сегодня — сегодня она примерно понимала: кофе, душ, может, сходить в магазин. Она не знала, что делать дальше вообще.
Это было странное чувство. Не страшное — просто странное, как когда привычный шум вдруг прекращается и не сразу понимаешь, что именно изменилось.
Она выпила кофе, вымыла кружку и пошла на балкон. На верёвке ещё висела одна рубашка — белая, та, что с другим воротником. Она сняла её, сложила и отнесла в комнату.
Положила на его сторону кровати. Постояла. Потом убрала в шкаф.
В воскресенье она убрала квартиру — не потому что надо было, а потому что надо было что-то делать. Вымыла окна, чего не делала с осени. Переставила что-то в кухонном шкафу. Нашла за диваном книгу, которую искала в феврале, решила, что знак — прочитает.
Вечером позвонила мама.
— Серёжа дома? Хотела узнать, как у вас.
— Мама, он уехал на несколько дней.
— Куда?
— По делам.
Пауза.
— Ир, у вас всё хорошо?
— Мама, я перезвоню тебе попозже. Не сейчас.
— Ирина...
— Мама. Попозже. Всё хорошо.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Темнело рано, апрель ещё не настоялся на свету. Из соседней квартиры слышалось что-то — музыка, или телевизор, или чья-то жизнь, обычная, по вечернему расписанию.
Ирина взяла книгу, которую нашла за диваном, и легла на диван.
Прочитала три страницы и поняла, что не помнит ни слова. Закрыла книгу. Лежала и смотрела в потолок.
Потом написала Валентине просто: «Спасибо».
«За что?» — пришло через минуту.
«За сауну».
Смайлик с сердечком, потом: «Ир, ты держишься?»
«Держусь. Спокойно как-то. Странно».
«Это нормально. У тебя всё получится».
Ирина подумала, что Валентина, наверное, права. Не потому что она оптимистка — Валентина была реалистом, может, даже пессимистом в некоторых вещах. Просто, когда человек, который тебя знает, говорит «у тебя получится» — это немного другой вес, чем когда это говорит незнакомый.
Она убрала телефон и взяла книгу снова. На этот раз прочитала семь страниц и запомнила примерно половину.
Это было уже лучше.
* * *
В понедельник она позвонила сестре. Не рассказала ещё ничего — просто поговорила, час почти, о разном. Про племянницу, которая начала ходить в секцию по плаванию. Про маму, у которой опять давление. Про то, что весна в этом году поздняя.
— Ир, ты как вообще? — спросила сестра в конце.
— Нормально, — сказала Ирина. — Разбираюсь кое с чем.
— Если что — звони.
— Знаю. Позвоню.
Потом она записалась к парикмахерше — той самой, из «Линии», номер которой искала Валентина. Там взяли трубку сразу, и запись оказалась уже на среду. Ирина подтвердила и подумала, что сто лет не стригла волосы нормально — только кончики подравнивала сама, потому что было некогда ехать.
Потом долго сидела с чашкой чая и смотрела, как дождь наконец перестал и в прогалине между домами показалось что-то похожее на солнце — бледное, апрельское, но настоящее.
В среду они встретились с Сережей. В кафе, не дома — она сама предложила кафе, потому что дома у неё не было сил разговаривать в тех же комнатах, на тех же стульях. Нейтральная территория.
Он пришёл похудевший — или ей показалось. С тёмными кругами под глазами. Сел напротив, держал руки на столе, смотрел на неё.
— Я виноват, — сказал он. — Я не оправдываюсь.
— Хорошо.
— Я хочу, чтобы ты знала: с Наташей всё. Я ей сказал.
Ирина помешала кофе ложечкой. Кафе было тихим, будничным — пожилой мужчина читал газету у окна, за соседним столом женщина кормила маленького ребёнка йогуртом из баночки.
— Серёжа, я слышу тебя. Правда. — Она подняла взгляд. — Но я пока не знаю, что я чувствую. И не знаю, что я хочу. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Не торопи меня, пожалуйста.
Он кивнул. Помолчал.
— Ты...ты как вообще? Нормально?
— Нормально. Справляюсь.
— Если тебе что-то нужно...
— Мне пока нужно время. Это я уже сказала.
Они просидели ещё минут сорок, говорили о разном — осторожно, как люди, которые разговаривают над чем-то хрупким. Она рассказала, что записалась к парикмахерше. Он сказал, что на работе новый проект. Это было странно — говорить о парикмахерше и проекте — но тоже, наверное, нужно было.
Потом она встала.
— Я позвоню.
— Хорошо. — Он встал тоже. — Ир. Я... Я не знаю, есть ли смысл говорить это сейчас.
— Говори.
— Я жалею. По-настоящему. Не потому что попался.
Ирина посмотрела на него. Три года рубашек. Полгода Наташи. «О, простите, перепутал дверь».
— Я верю, — сказала она. — Но это сейчас не меняет ничего.
На улице дул несильный ветер, пах прелыми листьями и кофе из соседней кофейни. Ирина шла по тротуару и думала о том, что не плачет. Не потому что держится — она не чувствовала, что держится. Просто пока не плачет. И это нормально. Всё ещё будет.
Она достала телефон и написала Валентине.
«Ты вечером свободна? Хочу пройтись».
Ответ пришёл через минуту.
«Свободна. Куда идём?»
Ирина улыбнулась — не широко, но по-настоящему.
«Просто так. Подышать».
«Ок. Заеду в семь».
«И парикмахершу нашла наконец. Записалась».
«ДАВНО ПОРА. Ты там живая?»
«Живая».
«Всё расскажешь вечером?»
«Всё расскажу вечером».
Ирина убрала телефон в карман и пошла дальше. Ветер трепал волосы, под ногами шуршала мокрая листва, и она вдруг поняла, что идёт быстро — не торопясь куда-то, а просто потому что хочется идти. Ноги сами несли, и ей не хотелось их останавливать.
Солнце вышло из-за облаков — ненадолго, апрель есть апрель — и на мокром асфальте вспыхнули маленькие блёстки луж.
Ирина смотрела под ноги и шла.