Артём шёл после ссоры с девушкой. В груди саднило — так бывает, когда проглотишь что-то острое, а оно застряло посредине. В голове прокручивались её последние слова, и с каждым шагом тяжелели ноги. «Что же мне так не везёт? Ну почему я вечно всё порчу?» Хотелось провалиться сквозь асфальт или заорать в пустоту.
Резкий визг тормозов ударил по ушам как ножом. На дороге, замерев, стояла девушка в нескольких сантиметрах от бампера.
Водитель высунулся из окна, красный, с выпученными глазами:
— Ты оглохла, корова?! Куда прёшь?!
Девушка вздрогнула, виновато улыбнулась, развела руками и быстро засеменила на тротуар.
Артём присмотрелся — и дыхание перехватило. Знакомый силуэт, походка, взмах руки.
— Жанна?!
Она обернулась, и её лицо осветилось узнаванием:
— О, Артём. Сто лет.
— Ни сто, а пять. С вашей с Егором свадьбы.
Он хотел сказать что-то ещё про осторожность, про то, что она могла бы исчезнуть навсегда, но слова застряли. Вместо этого вылетело другое:
— Ты… ещё красивее стала. Как Егор?
Она потупилась, помолчала, потом бросила коротко, с интонацией человека, который перечисляет продукты в чеке:
— Развелись.
— Что так?
— А так. — Она дёрнула плечом. — А у тебя кто? Жена? Девушка?
— Нет никого. — Он усмехнулся нервно. — Вдруг из-за того, что тебя люблю до сих пор? По-настоящему.
Жанна подняла глаза, и в них блеснуло что-то живое — интерес или проверка:
— Приходи вечером в гости. Проверим. Я живу в квартире Егора.
— А Егор где?
— Потом. Всё потом.
И ушла, оставив после себя запах духов и сбитое дыхание.
Вечером он поднимался по лестнице. Ладони взмокли, в животе был холодок. «Как на эшафот», — подумал он и сам удивился этой мысли.
На кухне у Жанны горели свечи, играла та самая музыка — с их несчастной свадьбы. Стол накрыт небрежно, но уютно. Цветы, которые он мял всю дорогу, она воткнула в огромную вазу без единого слова, просто взяла и поставила.
После ужина и выпитого шампанского он предложил потанцевать. Танец перешёл в объятия. Поцелуи были горьковатыми — как забытая любовь, которая вдруг оказалась рядом.
Тогда и скрипнула дверь.
Артём не сразу услышал — только когда железная крышка звякнула о кастрюлю. Он обернулся и замер.
У раковины стоял человек. Худой, серый, с лицом как восковая маска. Шея обмотана белым шарфом, но под ним что-то виднелось — маленькое пластиковое отверстие, которое чуть приоткрывалось при каждом вдохе. Трахеостома. Артём никогда не видел такого вживую, только в кино, и сейчас это было так неправильно, так страшно, что у него пересохло во рту.
Человек двигался бесшумно, как тень. Подошёл к плите, поставил кастрюлю на огонь, засыпал овсяные хлопья. Ложку за ложкой, медленно с ритуальной сосредоточенностью.
— Егор?! — голос Артёма сорвался на фальцет.
Тот только устало махнул рукой — мол, не надо, не сейчас. И продолжил мешать кашу.
Артём резко отстранился от Жанны. В ушах зашумело.
— Что происходит?!
— Ну что, — пожала она плечами, поправляя волосы. — Живём как соседи.
— Как соседи? Вы развелись?
— Развелись. Он в одной комнате, я в другой. Не мешаем друг другу.
Артём перевёл взгляд на Егора. Тот помешивал кашу, глядя в одну точку. Артём шагнул к нему, сам не зная зачем-то ли обнять, то ли спросить, то ли заплакать. Протянул руку к плечу.
Егор резко дёрнулся назад. Так резко, что ложка выпала и звякнула об пол. В его глазах мелькнуло нечто — не злоба, нет. Ужас. Стыд. «Не трогай меня таким». Он нагнулся, подобрал ложку, вытер её о фартук и продолжил мешать, будто ничего не случилось.
Артём отступил. Сжал кулаки. Егор вышел
— Ты… ты за ним ухаживаешь? — спросил он у Жанны. В голосе уже не было испуга — была злость.
— Нет. Он сам. Всё сам.
— А ты?!
— А я живу свою жизнь. — Она посмотрела на Артёма с холодным любопытством, как на неожиданный результат эксперимента. — В чём проблема? Я ему не мешаю. Он мне. У него рак гортани, четвёртая стадия, если хочешь знать. Ест только жидкое. Я иногда суп варю… ну, варила. Потом он сказал не входить. Он не любит, когда видят, как он… это. — Она на секунду запнулась, тень пробежала по лицу. Потом поправила волосы и закончила ровно: — Танцуем дальше?
Артём не ответил. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Снаружи было сухо. Люди шли, смеялись, держались за руки — нормальная жизнь. А у него внутри всё рухнуло.
Жанна подошла сзади, обняла. От неё всё ещё пахло его поцелуями, и это жгло.
— Ну что ты? — голос мягкий, но в нём сквозит тревога. — Всё нормально. Ты меня любишь?
Он натянуто улыбнулся — свело скулы. Не ответил.
— Я пойду в ванну, — сказала она слишком быстро. — Вечер же ещё не закончился?
Она вышла. Сквозь шум воды Артём услышал, как она долго возится с краном — слишком долго для того, кто просто моет руки.
Дверь скрипнула снова. Вошёл Егор. Он вылил в тарелку серую овсянку, сел на табурет в углу — тихо, незаметно, как больной пёс, которого хозяева забыли выгнать. И начал есть. Ложка за ложкой. Размеренно. Каждое глотание давалось ему с видимым трудом — сухожилия на шее натягивались, комок катился вниз с мукой.
Артём смотрел на это и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Сделай что-нибудь», — шепнуло внутри. Он шагнул к Егору. Хотел сказать: «Прости», «Как ты?», «Хочешь, помогу?». Вместо этого достал из кармана телефон и начал лихорадочно искать номер хосписа. Нашёл. Замер. Показал Егору.
Егор поднял на него глаза. В них не было надежды. Была только усталая, бесконечная усталость. И что-то вроде благодарности за то, что Артём вообще подумал об этом. Он чуть кивнул: «вижу, спасибо, не надо» — и снова уткнулся в тарелку.
Артём убрал телефон. Ноги стали ватными.
Из ванной вышла Жанна — свежая, с накрашенными губами, в другой кофточке. Улыбнулась:
— Ну что, апатия прошла?
Артём посмотрел на неё. Потом — на Егора. Потом снова на неё.
Он не сказал ни слова. Взял со стола недопитый фужер шампанского, поднёс к губам — руки дрожали. Выпил залпом. Поставил. И пошёл к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Не хлопнул дверью — придержал её рукой, чтобы щелчка не было.
На лестничной клетке он глубоко вдохнул — и понял, что не может выдохнуть. В груди саднило. Он спустился на улицу, прошёл несколько шагов и остановился. Достал телефон, открыл тот самый номер хосписа.
«Позвони. Сейчас. Сразу», — сказал себе. Но палец завис над кнопкой вызова.
«Завтра. Займусь этим завтра с утра».
Он убрал телефон в карман и зашагал прочь. Быстро, почти бегом. Прочь от Жанны, от её духов и её новой кофточки. Прочь от кухни, пахнущей овсянкой и предательством. Прочь от молчаливого кивка Егора, который был тяжелее любого крика.
А дождь всё лил. Холодный, осенний, бесконечный — будто сама природа оплакивала то, что он не мог оплакать.