Шхуна «Роялист» вошла в устье реки Саравак в августе 1838 года. Сто сорок две тонны водоизмещения, команда из двадцати головорезов, набранных по портовым кабакам от Калькутты до Сингапура, и деревянная фигура Эрота на носу — не то оберег, не то насмешка над предстоящим предприятием. Джеймс Брук стоял на палубе и смотрел на берег, где в джунглях дымились хижины даяков. Ему было тридцать пять, он только что похоронил отца, получил тридцать тысяч фунтов наследства и сжёг за собой все мосты. В кармане лежало рекомендательное письмо от губернатора Сингапура, в трюме — шесть пушек и ящик с подарками для местного султана. Он не знал тогда, что через три года станет первым белым раджой в истории и основателем династии, которая продержится на этом клочке земли больше ста лет. Впрочем, он вообще мало что знал о Борнео, кроме того, что там бунтуют каннибалы, а султан не контролирует собственные владения дальше столичного базара.
Генеалогия неудачника
Джеймс Брук родился в 1803 году в Бенаресе, в семье чиновника Ост-Индской компании. Отец, Томас Брук, служил судьёй и копил состояние с методичностью, достойной кальвинистского пастора — к моменту смерти оно оценивалось примерно в тридцать тысяч фунтов, что по покупательной способности эквивалентно сегодняшним двум с половиной миллионам. Мать, Анна Мария Тисдейл, была побочной дочерью шотландского лорда Блэнтайра — обстоятельство, которое в колониальной Индии не значило ровным счётом ничего, но в Лондоне могло бы осложнить брачные перспективы, если бы кто-то вообще удосужился их обсуждать. Джеймс провёл детство среди бенгальской жары, слуг и пестроты восточного базара, а в двенадцать лет его отправили в Англию учиться на джентльмена. Ничего хорошего из этого не вышло. Закрытые пансионаты с их дедовщиной, холодом и овсянкой он ненавидел лютой ненавистью человека, привыкшего к солнцу и пряностям. Сбегал дважды — ловили, пороли, возвращали. В шестнадцать лет уплыл обратно в Индию, записавшись кадетом в армию всё той же Ост-Индской компании. Карьерный путь, надо сказать, незамысловатый: папа служит, сын служит, все при деле, империя растёт.
В 1821 году Брук стал лейтенантом, а через три года началась Первая англо-бирманская война. Конфликт, как водится, возник из-за пограничных споров и амбиций — бирманский король Баджидо решил, что Ассам и Манипур принадлежат ему, и двинул войска. Британцы ответили экспедиционным корпусом в одиннадцать тысяч штыков под командованием генерала Арчибальда Кэмпбелла. Брук оказался в самой гуще событий. В 1825 году под Рангуном его настигло ранение — шрапнель или пуля, точных записей нет, но последствия оказались серьёзными. Его эвакуировали в Англию для поправки здоровья. Слухи о характере ранения поползли позже, когда он, уже будучи раджой, так и не женился. Злые языки утверждали, что в Бирме он оставил не только здоровье, но и репродуктивные органы. Сам Брук эту тему не комментировал, а дневники его полны туманных фраз о «глубокой привязанности» к разным молодым людям. Впрочем, викторианская эпоха умела шифровать такие вещи так, что потомки будут чесать затылки до скончания века.
В 1830 году он попытался вернуться в свой полк в Мадрасе, но опоздал с прибытием на несколько недель — то ли пароход задержался, то ли сам прохлаждался, история умалчивает. Результат: комиссован. Военная карьера закончилась, не успев толком начаться. Оставалась торговля. Брук купил долю в судне, ходившем в Китай, но коммерсант из него вышел примерно такой же, как балерина из гиппопотама. Он терял деньги, ссорился с партнёрами и убедился, что джунгли дальневосточного бизнеса кишат хищниками покрупнее бирманских пушек. К 1835 году он сидел в Лондоне без гроша, с подорванной репутацией и растущим отвращением к метрополии. И тут умер отец.
Тридцать тысяч фунтов. По тем временам сумма, позволявшая купить поместье в Суссексе и жить безбедно до старости, стреляя фазанов и читая «Таймс». Или оснастить небольшой военный корабль и отправиться на край света в поисках приключений, которые либо убьют тебя, либо сделают королём. Брук выбрал второе.
Покупка билета в одну сторону
Судно, купленное на отцовские деньги, называлось «Финдлей», но Брук тут же переименовал его в «Роялист» — жест, долженствующий подчеркнуть лояльность короне, хотя никаких официальных поручений от короны у него не было и в помине. Сто сорок две тонны водоизмещения — это примерно как современная крупная яхта олигарха средней руки. Шесть пушек, команда из двадцати человек: бывшие солдаты, пара контрабандистов, несколько матросов, не задававших лишних вопросов. На носу красовалась деревянная фигура Эрота — то ли насмешка над предстоящим предприятием, то ли искренняя вера в то, что любовь и война идут рука об руку.
План, если это можно назвать планом, был таков: дойти до Сингапура, разведать обстановку, а там видно будет. Борнео в этом плане не фигурировал вовсе — Брук собирался то ли в Китай, то ли на Суматру, то ли ещё куда, где британский флаг и несколько пушек могли обеспечить доход. Сингапур в 1838 году был ещё молодым портом — свободная торговля, заложенная сэром Стэмфордом Раффлзом двумя десятилетиями ранее, уже превратила его в перевалочный пункт для опиума, чая и пряностей, но до викторианской респектабельности было далеко: грязь, малярия и много наличных. Брук встретился с губернатором Джорджем Бонэмом, который как раз ломал голову над тем, что делать с Борнео. Султан Брунея Омар Али Сайфуддин II терял контроль над Сараваком, там бунт, резня, пираты, даяки режут малайцев, малайцы режут китайцев, китайцы отстреливаются, а европейские торговцы боятся заходить в порты. Бонэм дал Бруку рекомендательное письмо — не столько из веры в успех предприятия, сколько из желания хоть что-то предпринять, не тратя ресурсов короны.
Брук прибыл в Кучинг в августе. Город представлял собой скопление хижин на сваях, несколько каменных зданий, грязный рынок и пристань, к которой жались рыбацкие лодки. Никаких следов былого величия Брунейского султаната, который ещё триста лет назад контролировал всё побережье Борнео и часть Филиппин. Султан Омар Али принял британца во дворце — довольно скромном сооружении из дерева и бамбука, украшенном потускневшей позолотой. Ему было около пятидесяти, он был толст, одышлив и пребывал в состоянии перманентной паники. Его власть над Сараваком была номинальной: местные малайские аристократы — датуки — плевали на приказы из Брунея, даяки вообще не признавали никакой власти, кроме власти собственных старейшин, а китайские горняки, добывавшие золото и сурьму в верховьях рек, платили подати только тем, кто мог их заставить.
Брук предложил свои услуги. У него есть корабль, пушки, опыт войны в Бирме и никаких обязательств перед другими сторонами конфликта. Он готов подавить мятеж в обмен на должность наместника Саравака с широкими полномочиями. Султан колебался почти три года — малайская дипломатия любит обволакивать суть дела слоями вежливости и намёков, а тут ещё придворные интриги, датуки, которым не нужен белый выскочка, и полная неопределённость исхода предприятия. Но к 1841 году ситуация стала критической: ибаны, самое воинственное из даякских племён, вышли из джунглей и начали резать всех подряд, включая малайские гарнизоны. Омар Али понял, что либо Брук, либо его голова украсит чей-нибудь длинный дом.
Экономика копья и ружья
Что представляли собой ибаны в 1840-х годах? Племя, живущее в длинных общинных домах на сваях, вмещавших до сотни семей. Основные занятия: подсечно-огневое земледелие, рыболовство, охота. И охота за головами. Голова врага была не просто трофеем — она обладала сакральным значением, приносила удачу, плодородие и защиту от злых духов. Молодой ибан не мог жениться, пока не добудет хотя бы одну голову. Технологический уровень — каменный век: копья с костяными наконечниками, духовые трубки с отравленными дротиками, плетёные щиты. Но была у ибанов и своя фишка: они строили огромные гребные суда, на которых спускались по рекам и выходили в море, грабя малайские и китайские джонки. Каждое такое судно брало на борт до восьмидесяти воинов. Сезонность была отлажена до автоматизма: полгода — земледелие и внутренние разборки, полгода — пиратство. К 1830-м годам их рейды достигали берегов Суматры и Малаккского полуострова, а ежегодный ущерб от их действий оценивался сингапурскими купцами в десятки тысяч фунтов серебром.
Султан Брунея пытался усмирить ибанов карательными экспедициями. Посылал отряды малайской знати с фитильными ружьями и медными пушками. Ибаны отступали в джунгли, а потом возвращались и вырезали гарнизоны. К 1838 году к бунту ибанов присоединились малайские датуки, уставшие от поборов Брунея, и китайские горняки, которых обложили непомерными налогами. Последних было несколько тысяч — кантонцы и хакка, организованные в конгси, самоуправляемые общины с выборными старшинами. Конгломерат получился взрывоопасный: три этнические группы с совершенно разными интересами, объединённые только ненавистью к султану.
Брук высадился в Кучинге с двадцатью людьми и шестью пушками. Против нескольких тысяч вооружённых даяков, сотен малайских ополченцев и китайцев с фитильными ружьями. Как он подавил восстание? Ответ содержится в его дневниках и отчётах, которые он позже отправлял в Лондон: переговоры, подкуп, стравливание одних племён с другими, точечные демонстрации огневой мощи. Он не пытался воевать со всеми сразу. Сначала договорился с китайцами, гарантировав им безопасность шахт и снижение налогов. Китайцы, народ практичный, подсчитали барыши и согласились. Потом перетянул на свою сторону часть малайской аристократии, пообещав сохранить их привилегии и даже расширить за счёт земель, отобранных у мятежников. С ибанами было сложнее: они не признавали централизованной власти и не понимали языка дипломатии в европейском смысле. Брук применил тактику «разделяй и властвуй»: поддерживал вождей, враждовавших между собой, дарил подарки, демонстрировал пушки. Когда одно племя видело, что белый человек дарит соседям ружья и ткани, оно немедленно хотело того же. А когда особо упрямые вожди отказывались от переговоров, «Роялист» подходил к их деревне и сносил частокол парой ядер. После этого переговоры шли куда веселее.
К 1841 году основные очаги мятежа были подавлены. Султан, как и обещал, подписал декларацию о назначении Брука раджой Саравака. 18 августа 1841 года — дата, которую в Сараваке до сих пор отмечают как начало правления Белых раджей. Территория была крошечной: бассейн реки Саравак от Кучинга до первых горных хребтов, примерно три тысячи квадратных миль — чуть меньше современной Московской области. Точных границ никто не определял: какая картография в джунглях? Всё решали география и воля даякских вождей.
Город кошек и его бухгалтер
Получив власть, Брук первым делом занялся тем, что у него получалось лучше всего — наведением порядка через бюрократию. Он разработал свод законов, основанный на смеси английского общего права и местных адатов. Учредил суды, где заседали как европейские, так и малайские судьи. Запретил рабство и охоту за головами — последнюю, правда, искоренить удалось не сразу, ибаны с трудом расставались с традицией, имевшей сакральное значение. Поощрял торговлю, снизил пошлины, пригласил китайских купцов и горняков, гарантировав им безопасность. Кучинг, чьё название переводится с малайского как «кошачий город», начал превращаться из грязной деревни в относительно приличный порт.
Что касается финансов: бюджет новоявленного королевства был смехотворным. Основные доходы — пошлины с торговли опиумом, золотом, сурьмой и перцем. В первый год правления казна собрала около трёх тысяч фунтов — сумма, которой едва хватало на содержание крошечной армии и выплату жалованья нескольким чиновникам. Армия, кстати, состояла из полусотни малайцев, обученных европейским унтер-офицерами, и роты даяков-союзников. Брук вкладывал в страну собственные средства, оставшиеся от наследства, но они таяли быстро. В 1847 году он совершил поездку в Лондон, где добивался признания Саравака британским протекторатом. Получил лишь частичный успех: Лондон признал его независимым правителем, но официального протектората не дал, опасаясь осложнений с Нидерландами, которые контролировали южную часть Борнео.
Возвращаясь в Саравак, Брук столкнулся с новой проблемой: малайские датуки, которые вроде бы присягнули ему на верность, начали мутить воду. Им не нравилось, что белый раджа ограничивает их власть, запрещает рабство и заставляет соблюдать законы. В 1849 году вспыхнул мятеж, который Брук подавил с помощью британского флота — точнее, с помощью адмирала Генри Кеппела, командовавшего эскадрой в Южно-Китайском море. Кеппел, старый приятель Брука, прислал несколько кораблей, и мятежники были рассеяны. После этого Лондон стал смотреть на Саравак благосклоннее, и в 1850 году США признали его независимым государством, а в 1863 году примеру американцев последовала и Британия.
Пираты, комиссии и скользкие вопросы
В 1851 году против Брука были выдвинуты обвинения в превышении полномочий и жестокости по отношению к туземцам. Поводом послужила операция против пиратов-ибанов в 1849 году, в ходе которой британские корабли под командованием Кеппела и сухопутные силы Брука атаковали несколько деревень на реке Батанг-Лупар, уничтожив, по разным оценкам, от пятисот до тысячи человек. В Лондоне поднялся шум: депутаты-радикалы и аболиционисты обвинили Брука в геноциде под видом борьбы с пиратством. Кампанию в прессе развернула газета «Таймс», публиковавшая письма миссионеров и бывших чиновников. Для расследования в 1854 году была назначена королевская комиссия в Сингапуре. В её состав вошли юристы, колониальные чиновники и представители адмиралтейства.
Комиссия заседала несколько месяцев, опросила десятки свидетелей, изучила кипы документов. Вывод оказался неожиданным для обвинителей: Брук действовал в рамках полномочий, предоставленных ему султаном Брунея и признанных британским правительством. Жертвы среди мирного населения были, но они признаны неизбежным следствием военных действий против пиратов, которые использовали деревни как базы. Брук был оправдан, но осадок остался. Его репутация в либеральных кругах Лондона была подмочена, а сам он, устав от дрязг, всё реже покидал Саравак.
В это же время всплыли и другие деликатные подробности. Брук никогда не был женат и не оставил после себя прямого наследника. В викторианской Англии это само по себе вызывало вопросы. В его дневниках нашли записи, которые можно было истолковать как признания в гомосексуальных связях. Например, о принце Борнео он писал: «Моя любовь к нему была глубже, чем к кому бы то ни было». В другом месте упоминал некоего Чарльза Гранта, молодого дворянина шестнадцати лет, который «ответил ему взаимностью». Нашлись и свидетельства его университетских товарищей о «тесной дружбе», выходившей за рамки обычного. Впрочем, викторианская манера выражаться была настолько эмоциональной и цветистой, что делать однозначные выводы затруднительно. Тот же Брук обожал романы Джейн Остин и часто пытался писать как её герои — с пафосом, восклицаниями и слезой. Он перечитывал «Гордость и предубеждение» даже во время рейдов на пиратские деревни. Не приключенческие же романы ему было читать — его собственная жизнь и так била ключом, причём гаечным.
Одновременно ходили слухи о внебрачных детях. Некий Джордж Брук, проживавший в Англии под чужим именем, по некоторым данным, родился в Сараваке и был сыном раджи. Сам Джеймс эту тему никогда не комментировал. Историки до сих пор спорят: был ли он гомосексуалом, бисексуалом, асексуалом, получившим специфическое ранение, или просто эксцентричным одиночкой, не желавшим связывать себя узами брака. Истина, как водится, где-то посередине джунглей, заросших лианами и слухами.
Наследники и нефтяные скважины
Последние десять лет правления Брук провёл, борясь с последствиями трёх инсультов. Он с трудом передвигался, плохо говорил, но продолжал править — точнее, его именем правили доверенные чиновники. В 1868 году он умер в своём доме в Баррате, в Девоне, куда вернулся за несколько месяцев до смерти. Ему было шестьдесят пять лет.
Престол перешёл к племяннику, Чарльзу Энтони Джонсону, который официально взял фамилию Брук и стал вторым Белым раджой. Чарльз оказался деловитым, усатым и сообразительным мужчиной. Он продолжил экспансию: пользуясь слабостью Брунея, присоединил к Сараваку новые территории, доведя его площадь до нынешних ста двадцати четырёх тысяч квадратных километров — примерно как Греция. Окончательно решил проблему ибанов, но не геноцидом, а изощрённой дипломатией. Его люди выкрадывали или захватывали ключевых вождей и старейшин, а потом использовали их как заложников для переговоров. Племя, лишённое вождя, становилось сговорчивее. Так удалось искоренить обычай жертвоприношений и охоты за головами без масштабных карательных операций.
Чарльз Брук оказался ещё и удачлив в геологии. Проведя разведку, он обнаружил, что его владения полны нефти. Первые скважины забили в 1910 году в районе Мири, и к началу Первой мировой войны Саравак стал заметным игроком на нефтяном рынке Юго-Восточной Азии — добыча достигала двухсот тысяч баррелей в год. Богатства сами шли в руки, но требовали больших трудов: борьба с пиратами, строительство железной дороги, модернизация портов. Чарльз умер в 1917 году, оставив страну сыну — Чарльзу Вайнеру Бруку.
Третий Белый раджа был воспитан по строгим канонам викторианской и эдвардианской морали, отучился в Кембридже, а после добровольцем отправился на фронт Первой мировой под чужим именем — служил в артиллерии, получил звание капитана. Вернувшись в Саравак, взялся за модернизацию: промышленные предприятия, дороги, школы. Уровень жизни в Сараваке был ощутимо выше, чем у соседей по острову. Всё шло чинно и благородно, пока в 1941 году пламя Второй мировой не перекинулось на Борнео. Остров захватили японцы, Чарльз Вайнер бежал в Австралию, а страна пробыла под оккупацией до 1945 года. Японцы выкачали нефтяные запасы, разрушили инфраструктуру и оставили после себя голод.
После войны последний Белый раджа не стал возвращаться. Саравак, разорённый войной и оккупацией, требовал вложений, которых у него не было. В 1946 году Чарльз Вайнер подписал соглашение с британским правительством, передав права на Саравак короне в обмен на пожизненную пенсию. Колония просуществовала до 1963 года, когда жители решили, что хватит с них европейских господ, и вошли в состав Малайзии. Сейчас о Белых раджах напоминает только музей в Кучинге, да редкие упоминания в путеводителях.
Итог без итогов
Джеймс Брук приплыл на Борнео в поисках удачи, имея в активе корабль, меч и пару десятков матросов. Ему выпало сомнительное счастье стать повелителем страны каннибалов. Потомкам он оставил перспективную колонию с нефтью и процветающей столицей. Трудно вспомнить героя, чья невероятная удача так удачно дополнялась бы хитростью лисы и полным отсутствием иллюзий относительно человеческой природы. А ведь он просто любил книги и мечтал о приключениях. И ни разу не пожалел, что тридцать тысяч отцовских фунтов ухнули не в суссекское поместье, а в деревянного Эрота на носу шхуны, плывущей к берегам, где на картах значилось только одно слово: «дикари».