В тот день я боялась даже дышать. Михаил сидел в первом ряду с победоносным лицом. Судья листала бумаги. Камила дрожала. А Кирилла не пустили. Я думала — всё. Проиграла. Но судьба приготовила сюрприз.
Зал суда был похож на школу.
Длинные столы, тяжёлые стулья, портрет президента на стене. Люди в мантиях и без. Запах бумаги и страха.
Катя сидела на скамье для свидетелей. Рядом — Камила. Кирилла не пустили — он был «заинтересованной стороной», и судья запретила ему присутствовать.
— Он в коридоре, — шепнула Камила. — Ждёт.
— Я знаю, — ответила Катя. — Я чувствую.
Она держала на коленях альбом. Не потому, что хотела рисовать. А потому что это была частичка дома. Частичка Кирилла.
Михаил сидел напротив. В идеальном костюме. С идеальной папкой. Он не смотрел на Катю — смотрел сквозь неё. Как будто её не существовало.
«А я есть, — подумала Катя. — Я есть. И меня не заклеить в папку».
Судья — женщина с усталым лицом и тяжёлым взглядом — открыла заседание.
— Слушается дело по заявлению Солнцева Михаила Борисовича об ограничении дееспособности Екатерины Артюховой и изъятии её из программы сопровождаемого проживания «Квартира возможностей». Стороны готовы?
— Да, — сказал Михаил.
— Да, — тихо ответила Камила.
Катя кивнула.
В интернате Катя слышала слово «дееспособность». Алевтина Петровна говорила: «Вас, таких, всё равно ограничат. Не переживайте». Катя тогда не поняла. А теперь поняла.
«Ограничить» — значит сделать маленькой. Неважно, сколько тебе лет. Неважно, что ты чувствуешь. Важно, что написано в бумагах.
— Слово предоставляется заявителю, — объявила судья.
Михаил встал. Гладкий. Уверенный.
— Уважаемый суд! — начал он голосом, от которого Кате захотелось закрыть уши. — Екатерина Артюхова, несмотря на совершеннолетний возраст, страдает генетическим заболеванием, которое препятствует её способности осознанно принимать решения. Она не может оценивать последствия своих поступков, особенно в сфере личных отношений.
— Это неправда, — сказала Катя.
Судья подняла бровь.
— Екатерина, вы будете иметь возможность высказаться. Не перебивайте.
Катя замолчала. Прикусила губу.
Михаил продолжал:
— Моя подопечная — Камила Орденко — использует зависимое положение девушки для извлечения личной выгоды. Её брат, Кирилл Вагнер, психически нестабилен. Вместе они создают среду, опасную для Екатерины. Я требую назначить независимую экспертизу и, до её результатов, изолировать девушку в специализированном учреждении.
— Учреждении? — переспросила судья. — Вы имеете в виду интернат?
— Да, — кивнул Михаил. — Где она будет в безопасности.
«Безопасность, — подумала Катя. — Он называет безопасностью то, от чего я сбежала».
Камила поднялась.
— Можно мне?
— Да, — кивнула судья.
— Господин Солнцев — мой бывший жених, — голос Камилы дрожал, но она держалась. — Он подал это заявление не из заботы о Кате. А из мести. Потому что я отказалась выходить за него замуж.
— Это клевета, — спокойно сказал Михаил.
— Это правда! — Камила повысила голос. — Вы хотите разрушить то, что я построила. «Квартиру возможностей». Мою семью. Катину жизнь.
— Ваша жизнь никого не интересует, — отрезал Михаил. — Здесь решается судьба девушки с ограниченными возможностями.
— У меня не ограниченные возможности! — Катя вскочила. — У меня другие возможности. Я могу любить. Я могу рисовать. Я могу выбирать. А вы не можете выбирать за меня!
— Екатерина, сядьте, — судья постучала молоточком.
— Не сяду! — Катя не слушала. — Вы хотите меня запереть? Я уже была заперта. Там серые стены и люди с мёртвыми глазами. А здесь — жёлтый дом. И Кирилл. И Камила. И одуванчики. Вы не имеете права!
В зале стало тихо.
Михаил улыбнулся — той самой своей ледяной улыбкой.
— Вы видите? — сказал он. — Агрессия. Неадекватность. Она не контролирует себя.
— Я контролирую, — Катя села.
Она села, сложила руки на коленях и посмотрела на судью.
— Простите. Я не хотела кричать. Но меня никто не слышит. А я говорю правду. Просто у меня голос громче, чем у других.
Судья посмотрел на неё долгим взглядом.
— Вы сказали «жёлтый дом». Что это?
— Дом моей мечты, — ответила Катя. — Кирилл его нарисовал. По моим рисункам. Там большое окно и два кресла-качалки. И качели. Мы будем там жить. Если вы разрешите.
— Если я разрешу?
— Да, — кивнула Катя. — Вы же судья. Вы можете всё.
Судья откинулась на спинку кресла.
— Не всё, — сказала она. — Но многое.
Она хотела что-то добавить, но в этот момент дверь зала открылась.
Вошёл человек.
Маленький, сутулый, в стареньком пиджаке. С портфелем, который, казалось, весил больше него самого.
— Простите за опоздание, — сказал он. — Я — независимый эксперт, назначенный судом. Психиатр. Доктор Валентин Сергеевич Тихомиров.
Михаил напрягся.
— Мне не сообщали о независимом эксперте.
— А должны были, — судья взяла в руки какой-то лист. — Назначение было две недели назад.
— Я не получал…
— Это вас не касается, — отрезала судья. — Доктор Тихомиров, вы готовы дать заключение?
— Готов, — старичок сел на свободный стул, достал из портфеля тонкую папку. — Но сначала я хочу задать Екатерине несколько вопросов. Без адвокатов. Без давления. Тет-а-тет.
— Это противозаконно! — воскликнул Михаил.
— Это моя экспертиза, — старичок поднял глаза. — И я проведу её так, как считаю нужным.
Судья кивнула.
Катю и доктора провели в маленькую комнату рядом с залом. Белые стены. Два стула.
— Садись, дочка, — сказал Валентин Сергеевич.
Катя села.
— Ты боишься?
— Очень, — призналась она.
— А чего именно?
— Что меня заберут. И я больше никогда не увижу Кирилла.
— Кирилл — это тот мужчина, который на всех твоих рисунках?
Катя удивилась.
— Откуда вы знаете?
— Я видел ваши рисунки, — он улыбнулся. — Камила прислала мне копии. Неделю назад. Попросила посмотреть до экспертизы.
— Вы не должны были…
— Должен, — перебил старичок. — Потому что правда важнее правил. А правда в том, что ты — не больная, Екатерина. У тебя синдром Дауна. Но это не болезнь. Это особенность.
— Я знаю, — кивнула Катя.
— Знаешь, — он открыл папку. — А знаешь ли ты, что такое любовь?
— Когда человек становится домом, — ответила Катя. — И ты хочешь строить этот дом всю жизнь. Даже если трудно.
Валентин Сергеевич закрыл папку.
— Всё, — сказал он. — Вопросов больше нет.
— Всё? — Катя не поверила. — Так быстро?
— А чего тянуть? Я и так всё понял.
Они вернулись в зал.
Старичок встал перед судьёй.
— Ваша честь, — сказал он. — Екатерина Артюхова полностью дееспособна. Она понимает последствия своих решений. Она способна к осознанному выбору. И её чувства к Кириллу Вагнеру — не результат внушения или зависимости. Это зрелое, глубокое чувство.
— Это ложь! — Михаил вскочил. — Вы подкуплены!
— Мной? — старичок усмехнулся. — Я на пенсии. Меня не подкупишь. У меня нет ценника. А вот у вас, молодой человек, я бы проверил счета.
— Я требую перерыва! — крикнул Михаил.
— Отказано, — судья постучала молоточком.
Она посмотрела на Катю.
— Екатерина, вы хотите остаться в «Квартире возможностей»?
— Да, — твёрдо сказала Катя. — Это мой дом.
— А ваш… Кирилл? Он для вас кто?
— Всё, — Катя улыбнулась. — Он для меня всё.
Судья помолчала. Потом наклонилась к микрофону.
— В удовлетворении заявления Солнцеву Михаилу Борисовичу отказать в полном объёме. Екатерина Артюхова оставляется в программе сопровождаемого проживания. Заседание закрыто.
Молоточек стукнул.
Катя выдохнула — так, будто не дышала весь день.
Камила плакала. Но не от горя — от счастья.
Михаил схватил папку, что-то выкрикнул про апелляцию и выбежал из зала.
Катя обернулась.
В дверях, которые наконец открыли, стоял Кирилл.
Бледный. Измождённый. С красными глазами.
— Слышал? — спросила Катя.
— Слышал, — он шагнул к ней.
— Я не ухожу.
— Не уходишь.
Он обнял её.
Прямо в зале суда. При всех. При судье. При докторе Тихомирове, который улыбался и утирал слезу.
— Я же говорила, — прошептала Катя ему в плечо. — Сорок два рисунка. И любовь.
— Да, — сказал Кирилл. — Я теперь верю.
А потом они вышли на улицу.
Был апрель. Солнце. И первые одуванчики у крыльца суда.
Катя нагнулась, сорвала один, подула.
Семена полетели в небо.
— Что загадала? — спросил Кирилл.
— Жёлтый дом, — ответила Катя. — Быстрее.
Он взял её за руку.
И они пошли домой.
Вместе.
— Продолжение следует —