В интернате есть комната для свиданий. Стол, два стула и толстое стекло между ними — как в тюрьме. Я думала, что никогда туда не войду. Но Кирилл добился разрешения. И мы сели по разные стороны. И говорили. Вернее — молчали. Потому что слов не было.
На пятый день Камила позвонила в интернат.
— Ты можешь взять трубку? — спросила она, когда Алевтина Петровна позвала Катю к телефону.
— Могу, — сказала Катя в пластмассовую трубку. Старый аппарат пах пылью и чужими голосами.
— Мы добились разрешения на свидание, — голос Камилы дрожал. — Завтра в три часа. В комнате для встреч.
— Как в тюрьме? — спросила Катя.
— Почти.
Катя помолчала. Ей не нужна была комната со стеклом. Ей нужен был Кирилл рядом. Живой. Тёплый.
— Я приду, — сказала она. — Я всё равно приду.
— Катя, — Камила замялась. — Он… он не сказал, но я знаю. Он каждый день рисует твой дом. Переделывает по сто раз. Всё ждёт тебя.
— Я знаю, — улыбнулась Катя в трубку. — Я чувствую. Даже отсюда.
Они попрощались. Катя положила трубку и пошла готовиться.
Платье — то самое, голубое. Волосы — расчесать, заплести в косичку. На щёки — чуть-чуть свекольного сока, чтобы были розовые. Лена посмотрела на неё и сказала:
— Ты красивая. Как невеста.
— Я не невеста, — ответила Катя. — Я просто иду к своему дому.
Мама в таких случаях говорила: «Красота не в платье, девочка. Красота — в том, как ты смотришь на того, кто тебе дорог». Катя смотрела в зеркало. Глаза у неё сегодня были большими, чистыми. «Мама, — подумала она. — Я смотрю правильно. Я всё помню».
Комната для свиданий была холодной.
Серые стены. Стол, привинченный к полу. Два стула. И между ними — толстое стекло.
Катя села на свой стул. Положила руки на стол. Ладони вверх — как учила мама, когда она ждала чего-то важного.
Дверь с другой стороны открылась.
Вошёл Кирилл.
Он был бледнее обычного. Под глазами — тени. Но одет — чисто, в любимую серую футболку. Волосы зачёсаны.
Он сел напротив.
И они посмотрели друг на друга.
— Привет, — сказала Катя.
— Привет, — ответил Кирилл.
Телефонная трубка на его стороне была тяжёлой, чёрной. Он поднёс её к уху. Катя сделала то же самое.
— Ты как? — спросил он.
— Рисую. — Катя улыбнулась. — Вас. Каждый день. По нескольку раз.
— Меня?
— Вас. И дом. И сад. И два кресла-качалки.
Кирилл прикрыл глаза.
— Я тоже рисую. Твой дом. Всё время. Не могу остановиться.
— Не останавливайтесь, — попросила Катя. — Когда вы рисуете — вы живой.
— А без рисунков я мёртвый?
— Нет, — Катя покачала головой. — Просто спите. А я вас бужу.
Кирилл усмехнулся. Устало, но тепло.
— Ты меня будишь, — повторил он. — Давно никто не будил.
Они замолчали. Тишина была странной — через стекло, через провода, через разделение, которое придумали чужие люди.
— Катя, — сказал Кирилл. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Что?
— Там, на кухне, когда ты подслушала… я врал. Не про то, что боюсь. Про то, от чего боюсь.
— Я знаю, — Катя опустила глаза. — Я поняла.
— Я не из жалости. И не из благодарности. Я… — он запнулся. — Я не умею говорить. Ты знаешь.
— Я умею слушать, — подсказала Катя.
Кирилл глубоко вздохнул.
— Ты для меня — не лекарство. Ты — причина. Причина вставать. Причина дышать. Причина чертить этот дурацкий дом, который, может, никогда не построят.
— Построят, — твёрдо сказала Катя. — Я помогу.
— Ты и так помогаешь. Просто тем, что ты есть.
У Кати защипало в носу.
— Не плачь, — попросил Кирилл. — Пожалуйста. Я не вынесу, если ты заплачешь.
— А вы? — спросила Катя. — Вы плачете?
— Нет, — соврал он.
— Врёте, — улыбнулась Катя. — Но я не буду вас стыдить. Я тоже иногда вру. Когда очень больно.
Они говорили недолго. Час. Может, полтора. Катя потеряла счёт времени.
Говорили о доме. О саде. О том, как Кирилл переделал крыльцо на чертеже — сделал его шире, чтобы на нём поместились два кресла.
— И качели, — сказала Катя. — Вы забыли про качели.
— Не забыл, — Кирилл покачал головой. — Просто качели — это сложно. Они должны быть прочными. Чтобы мы качались вместе.
— А мы будем качаться?
— Будем, — сказал он. — Если ты захочешь.
— Хочу, — выдохнула Катя.
Они смотрели друг на друга через стекло. Через разделение. Через всё, что между ними наставили чужие люди.
А потом Кирилл поднял руку. Прижал ладонь к стеклу.
Катя сделала то же самое.
Их пальцы не соприкасались. Стекло было толстым — не меньше двух сантиметров. Но Кате почему-то показалось, что она чувствует тепло.
— Семь дней, — сказала Катя. — Осталось семь дней, и мы будем рядом. Настоящими.
— Я жду, — ответил Кирилл. — Каждый час. Каждую минуту.
— А я считаю, — Катя улыбнулась. — Тридцать три рисунка за пять дней. По шесть штук в день. К финалу будет сорок два.
— Почему сорок два?
— Потому что это ответ на всё, — сказала Катя. — Мама говорила: «Катя, ответ на все вопросы — любовь». А сорок два — просто число. Я хочу, чтобы ответом была любовь.
Кирилл ничего не сказал.
Он всё ещё прижимал ладонь к стеклу.
И Катя знала: он не уберёт её, пока она не уйдёт первой.
Разлучила их Алевтина Петровна.
— Время вышло, — сказала она, заглядывая в комнату. — Катя, идём.
Катя не двинулась.
— Катя! — голос стал строже.
— Иду, — сказала она и поднесла трубку к губам в последний раз. — Я люблю вас. Даже через стекло. Даже через семь дней. Даже если не разрешат.
Кирилл прижал трубку так сильно, что побелели костяшки.
— Я тебя тоже, — сказал он. — Не через «вы». Через «ты». Можно?
— Можно, — кивнула Катя. — Я давно ждала.
Она положила трубку. Встала. Пошла к выходу.
Обернулась в дверях.
Кирилл всё ещё сидел. Ладонь — на стекле. Лицо — бледное, мокрое.
Он всё-таки плакал.
Катя не обернулась второй раз.
Боялась, что не сможет уйти.
В своей комнате она села на кровать и открыла альбом.
Быстро, как никогда, начала рисовать.
Стекло. Две ладони по разные стороны.
Она назвала рисунок «Любовь через преграду».
Лена подошла, посмотрела.
— Красиво, — сказала она. — Но грустно.
— Нет, — покачала головой Катя. — Это не грустно. Это надежда. Надежда всегда красивая.
Она спрятала альбом под подушку и легла.
Через стенку кто-то плакал. Другая девочка. Другая боль.
Катя закрыла глаза и представила, что дома, в квартире на пятом этаже, Кирилл сидит за столом и чертит.
Качели. Кресла. Жёлтый дом с большим окном.
— Строй, — прошептала она. — Я скоро вернусь. И мы будем качаться. Вместе.
А в другой части города, за столом, заваленным чертежами, Кирилл вдруг поднял голову.
Ему показалось, что он услышал её голос.
— Строй, — прозвучало в тишине.
Он взял карандаш и начал чертить заново.
С чистого листа.
Для неё.
— Продолжение следует —