Дверь ванной была закрыта уже сорок минут.
Холмс посмотрел на часы. Часы посмотрели на Холмса. Между ними состоялся короткий и неприятный диалог без слов.
— Ватсон.
— Да?
— Миссис Хадсон.
— Что миссис Хадсон?
— Не выходит.
Ватсон отложил газету. Газета была вчерашней — из тех, которые читают не ради новостей, а ради присутствия в руке чего-то прямоугольного.
— Может, моется.
— Сорок две минуты, Ватсон.
— Тщательно моется.
Холмс встал. Сел. Снова встал.
В кресле, в котором он провёл большую часть последних шестнадцати лет, осталась вмятина — точная, как подпись. Кресло знало его лучше, чем многие женщины. Кресло прощало ему трубку, скрипку, кокаин и плохое настроение. У них были отношения.
— Ватсон, опишите ситуацию как врач.
— Пожилая женщина в ванной комнате.
— Дальше.
— Дальше я не вижу.
— Вот именно.
Холмс прошёлся до двери ванной. Постоял. Вернулся. Прошёлся снова. Половица под номером семь — третья от камина — скрипнула, как скрипела всегда, начиная с осени 1881 года, когда домовладелица отказалась её менять, сославшись на то, что скрип придаёт дому характер.
— Постучим, — сказал Ватсон.
— Уже стучали.
— Громче.
— Громче — это уже паника.
— Холмс, это и есть паника.
— Это рабочая концентрация.
Они подошли к двери вдвоём. Ватсон постучал — два коротких, один длинный. Так стучат врачи. Это не помогает пациенту, но успокаивает врача.
Тишина.
— Миссис Хадсон, — позвал Ватсон голосом, которым обычно сообщают родственникам новости средней тяжести. — У вас всё в порядке?
Тишина продолжила тишинить.
— Видите, — сказал Холмс.
— Что вижу?
— Ничего. И это самое подозрительное.
Холмс присел. Заглянул в замочную скважину. Заглядывание в замочную скважину было его профессиональным навыком, доведённым до состояния, при котором он умел не выглядеть при этом неприлично. Получалось, впрочем, не всегда.
— Что вы видите?
— Кафель.
— И?
— Часть кафеля.
— Холмс.
— Ватсон, я великий сыщик, а не оптический прибор.
Они вернулись в гостиную. Сели. Встали. Холмс набил трубку и тут же положил её обратно — курить в момент, когда домовладелица, возможно, лежит без сознания, показалось ему верхом бестактности.
— Версия первая, — сказал он. — Поскользнулась.
— Версия вторая, — подхватил Ватсон. — Сердце.
— Версия третья. Просто долго моется.
— Версия третья нас не устраивает.
— Версия третья нас устраивает больше всех остальных.
Они помолчали.
В этом молчании был особый оттенок — оттенок двух взрослых мужчин, один из которых распутывал убийства в Богемии и Скотленд-Ярде, а другой вытаскивал пули из британских офицеров под Кандагаром, и оба сейчас не знали, что делать с закрытой дверью на втором этаже.
— Ватсон.
— Да?
— Мы могли бы просто подождать.
— Могли бы.
— Это разумно.
— Очень.
Они подождали ещё две минуты. Минуты прошли как годы — медленно, с одышкой, тяжело опираясь на перила.
— Ватсон, я не могу больше ждать.
— Я тоже.
— Тогда зачем мы ждём?
— Из приличия.
— Версия четвёртая, — сказал Холмс, расхаживая. — Она там не одна.
— Холмс!
— Ватсон, я говорю как сыщик.
— А я слушаю как джентльмен.
— Хорошо. Снимаю версию четвёртую.
— Снимайте.
— Снял.
Пауза.
— Но теоретически…
— Холмс.
— Молчу.
Ватсон подошёл к окну. На Бейкер-стрит шёл мелкий, чуть упрямый дождь — такой, который не намочит, но настроение испортит. По мостовой проехал кэб. В кэбе сидел человек, который, судя по всему, вообще не имел никаких проблем — ни с домовладелицами, ни с дверьми, ни с собственными нервами. Ватсону стало завидно.
— Холмс. А если мы выломаем дверь, а она просто моется?
— Тогда мы будем двумя идиотами, выломавшими дверь.
— А если не выломаем, а там беда?
— Тогда мы будем двумя идиотами, не выломавшими дверь.
— Какая из двух идиотий предпочтительнее?
Холмс задумался. Задумался серьёзно. С тем выражением лица, с которым обычно решал, виновен ли подозреваемый в трёх убийствах или только в двух.
— Первая, — сказал он наконец. — При первой она хотя бы жива.
Они подошли к двери в третий раз.
— Миссис Хадсон! — крикнул Ватсон. — Если вы нас слышите, постучите!
Тишина.
— Один раз — да, два раза — нет!
Тишина не определилась.
— Холмс, она не отвечает.
— Я заметил.
— Что будем делать?
— Я думаю.
— Думайте быстрее.
— Я думаю с обычной скоростью. Ускоренное мышление снижает точность на одиннадцать процентов.
— Холмс, сейчас не время для статистики.
— Сейчас — особенно время для статистики.
Холмс наклонился к двери. Принюхался. Принюхивание было ещё одним его профессиональным навыком. Он мог отличить турецкий табак от вирджинского по запаху пепла, оставленному на манжете три дня назад. Сейчас он принюхивался к двери.
— Мыло, — сообщил он. — Розовое. Французское. Шесть пенсов за брусок.
— И?
— И всё.
— Холмс.
— Ватсон, я вам не парфюмер.
— Ломаем, — сказал Ватсон.
— Ломаем, — согласился Холмс.
Они посмотрели на дверь. Дверь посмотрела на них. Дверь была дубовая, тяжёлая, повешенная в 1847 году — задолго до того, как кто-либо из присутствующих появился на свет. У двери был стаж.
— Кто будет ломать?
— Вы военный.
— Я был военным.
— Военных бывших не бывает.
— Бывает. Я бывший.
Они помолчали.
— Холмс, а если мы её просто позовём ещё раз? Очень громко?
— Уже звали.
— Очень-очень громко?
— Ватсон, мы на втором этаже приличного дома на Бейкер-стрит. Мы не на корабле.
— Я понял.
Холмс отступил на шаг. Ватсон отступил на шаг. Оба отступили ещё на шаг — по причине, которая никому из них не была ясна, но казалась тактически верной.
И в этот момент дверь открылась.
Миссис Хадсон вышла. Волосы её были подняты в пучок. Лицо — спокойное. В руках она держала книгу.
— Джентльмены, — сказала она. — Что-то случилось?
Холмс открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Мы… беспокоились.
— Из-за чего?
— Вы долго не выходили.
Миссис Хадсон посмотрела на них так, как смотрит женщина, прожившая шестьдесят два года, на двух мужчин, которые, по её сведениям, считаются взрослыми.
— Я читала, — сказала она.
— В ванной?
— В ванной.
— Сорок пять минут?
— Сорок семь. Глава была интересная.
Пауза.
— А что вы читали? — спросил Ватсон, потому что задавать вопросы было его профессией, а молчать в этот момент он не мог физически.
— Ваш рассказ, доктор. В «Стрэнде». Про этюд в багровых тонах.
Холмс медленно повернулся к Ватсону.
Ватсон медленно повернулся к стене.
— И как вам? — спросил он стену.
— Хорошо написано, — сказала миссис Хадсон. — Только мистер Холмс там получился слишком умный.
— То есть?
— Слишком. В жизни он попроще.
Она прошла мимо них, неся книгу под мышкой, как несут что-то одновременно ценное и обыкновенное — фунт стерлингов, или пирог, или собственное достоинство.
Холмс смотрел ей вслед.
— Ватсон.
— Да?
— Мы только что собирались ломать дверь.
— Собирались.
— Из-за того, что женщина читала книгу.
— Из-за этого.
— Это не самый блестящий эпизод нашей карьеры.
— Не самый.
Они вернулись в гостиную. Холмс сел в кресло. Кресло приняло его с молчаливым, чуть утомлённым достоинством.
На улице по-прежнему шёл дождь. По Бейкер-стрит проехал ещё один кэб — возможно, тот же самый, возможно, другой. Холмс набил трубку. На этот раз — закурил.
— Ватсон.
— Да?
— Никому не рассказывайте.
— Не буду.
Половица номер семь скрипнула сама по себе, без причины — просто чтобы напомнить, что у дома есть характер.