Ржавое золото
Зечка не была суеверной. В тайге, где каждый день — игра со смертью, суеверия — роскошь для городских. Она жила в сторожке у Верхнего Мшаного уже третий год, с тех пор как «потеряла» себя в лесах Приангарья. Спасалась от бывшего мужа, от кредитов, от мира, который вдруг стал слишком тесен и шумен. Здесь же было самое оно: глушь, комары, удочка и тишина.
В то утро она встала затемно. Озеро, которое местные (редкие охотники да заезжие геологи) называли Гнилым, на самом деле было кристально чистым. Просто из-за темного торфяного дна вода казалась черной, как деготь. Зечка поправила видавший виды плащ, сунула за голенище нож и, захватив две самодельные удочки, зашагала по едва заметной тропе.
Цель была не просто наловить рыбы на уху, а зайти в дальний залив, где, поговаривали, до сих пор стоит коряжина, а под ней любит стоять огромный окунь.
Она шла около часа, перепрыгивая с кочки на кочку, пока лес не расступился. Вместо привычного гладкого зеркала воды ее взгляду предстала неестественная картина.
Прямо посей черной воды, уткнувшись носом в противоположный берег, накренившись на правый бок, лежал самолет.
Не «кукурузник», не старый Ан-2, какого в здешних местах можно было ожидать, а настоящий бизнес-джет. Белый, хищный, хищный даже в своем падении, с длинной трещиной на фюзеляже, похожей на шрам. Кабину выбило, и оттуда, словно тещины занавески, трепыхались на ветру какие-то шнуры и провода. Одно крыло переломилось и торчало из воды под углом, как подбитая чайка.
Зечка замерла. Сердце сначала ухнуло, потом заколотилось глухо, где-то у горла.
– Ни хрена себе улов, — прошептала она. Голос прозвучал чужеродно в этой гробовой тишине.
Она помнила новости. Два года назад вся страна гудела: исчез самолет олигарха Каганского. Летел из Москвы в закрытый аэропорт под Иркутском, пропал с радаров. Миллиард ищут, телохранители, пилоты, его тридцатилетняя жена-фотомодель. Искали везде — в горах, в болотах, даже спутники привлекали. А он, оказывается, лежит в тридцати километрах от ее сторожки, в Гнилом озере.
Первая мысль была правильной: надо валить. Немедленно. Вертолеты, следователи, а самое главное — люди Каганского, которые не любят свидетелей. Зечка уже сделала шаг назад, когда заметила странную деталь.
Дверца аварийного выхода на фюзеляже была не выбита и не срезана. Она была открыта наружу. Аккуратно, штатно. Кто-то вышел из этого самолета сам.
– Или вышли, — поправила себя Зечка, чувствуя, как любопытство перебарывает страх.
Она еще постояла, втягивая носом воздух. Пахло не керосином и гарью, как можно было ожидать, а болотом, тиной и… сладковатой парфюмерной вонью, неуместной здесь, как бриллиант в куче дерьма.
Она медленно, стараясь ступать по кочкам, чтобы не замочить кирзовые сапоги, обогнула озеро по дуге и приблизилась к месту, где хвост самолета почти касался берега.
Из пролома в хвостовой части торчал кожаный «дипломат». Зечка, недолго думая, ткнула в него удилищем. Кейс был тяжелый, защелки поддались от удара, и он раскрылся, вывалив на мох пачки зеленых купюр. Доллары. Новенькие, с хрустом, ничуть не тронутые водой. Ветром по пачке прошлось, и несколько «президентов» улетели в кусты, словно осенние листья.
Зечка присвистнула. Так вот почему их так долго не искали. Все, кто должен был искать, уже нашли — два года назад. Карта. И в этой карте не было места живой Зечке.
Но деньги уже не волновали. Ее взгляд прилип к открытому аварийному люку на фюзеляже. Изнутри доносился слабый, монотонный звук. Как будто кто-то очень маленький застрял в железной утробе и нажимал одну и ту же кнопку. Пи-и-ип. Пи-и-ип.
Она достала налобный фонарик (дала копеечная китайская, а выручал не раз), щелкнула им и, раздвинув руками рваный край обшивки, влезла внутрь.
Запах ударил в нос сразу — смесь виски, дорогой кожи, плесени и чего-то химически-затхлого. Внутренности самолета были разворочены. Кресла первого класса, развернутые в конференц-зону, были залиты чем-то темным. Зечка, повидавшая в своей жизни разное, сначала подумала — кровь. Но потом присмотрелась и поняла: торфяная вода. Самолет просел, и озеро начало потихоньку заглатывать его, заливая от хвоста к носу.
На одном из кресел, пристегнутый ремнями, сидел пилот. Вернее, то, что от него осталось. Торфяная кислота сделала своё дело — лицо напоминало восковую маску, но форма была нетронутой. Второго пилота не было. Вместо него в кресле валялся скелет, обтянутый остатками кожаной куртки, а в затылке торчала странная спица.
Зечка выругалась про себя. Каганский добрался сюда не просто так. Его убили уже в полете. Пилота — посадить, стрелка — в затылок. Стандартная разборка.
Она двинулась дальше, перешагивая через разбросанные ноутбуки, бутылки с коллекционным вином (одна, кстати, была цела и гордо стояла в подстаканнике). А затем оказалась в кабине.
И замерла.
В кресле второго пилота, сдвинутом назад, сидел… нет, не человек. Сидел робот. Старый, советский, судя по грубой штамповке и медным контактам. У него не было ног, вместо них — лента гусеницы. Одна рука держала штурвал, вторая, механическая, была неестественно вытянута вперед, будто показывала на переднее стекло, которое давно вылетело. А из динамика в его груди все еще неслось это монотонное: Пи-и-ип.
На груди робота висел планшет, примотанный синей изолентой. Экран светился. Надпись была простая: «ДЛЯ ТОГО, КТО НАЙДЁТ».
Зечка, дрожащей рукой отлепила планшет. Сенсор работал. На экране запустилось видео. Не робот, нет. Толстый мужчина в спортивном костюме, из тех, что «пахнут миллиардом», смотрел прямо в камеру и улыбался. Это был сам Каганский.
— Привет, сталкер, — сказал он с экрана. Голос был записан заранее, наверное, еще в Москве. — Если ты это смотришь, значит, мой робот-пилот довел дело до конца. Да-да, долбаные технари собрали мне штурмана из старого игрушечного «Электроника». Идиоты. Но он хоть был верен. В отличие от некоторых.
Запись зашипела.
— Я знал, что меня грохнут. Прямо в небе. Так что всё золото, которое мы везли на подписание контракта, я выбросил в озеро за минуту до того, как они вошли в кабину. Слитки. Двадцать два слитка. Сейчас они в трех метрах под водой, восточнее левого крыла. А код от сейфа в хвосте — на обороте этого планшета. Там моя заверительная бумага. Забери. И купи себе нормальную жизнь.
Лицо Каганского задергалось, и он добавил уже другим, чужим голосом:
— Или не забирай. Потому что, если ты женщина (а у меня чуйка, сталкер ты или Зечка), запомни: золото тянет ко дну не хуже болота.
Экран погас. В кабине снова стало слышно только бульканье воды, наступающей снизу, и монотонный писк робота.
Зечка повернула планшет. На задней крышке, выцарапанный гвоздем, был код. И еще одна фраза: «Людям верь — но злато проверяй».
Она вылезла наружу, жадно глотая свежий воздух. В руке был планшет, в голове — каша. С одной стороны — двадцать два слитка. Её фантастический шанс. С другой — трупы, болото, и ворчливый голос покойного олигарха, который почему-то оказался мудрее, чем о нем думали.
Зечка села на мох, достала кисет, скрутила самокрутку. Посмотрела на самолет. Тот медленно, миллиметр за миллиметром, погружался в черную воду. Ржавое золото, подумала она. Буквально.
– Значит, так, ваше сиятельство, — сказала она вслух, обращаясь к фюзеляжу. — Золото я, конечно, достану. Не я, так геологи через пару лет найдут, когда озеро совсем пересохнет. А вот жить с ним... Это мы ещё посмотрим.
Она затянулась, закашлялась горьким дымом и встала. Удочки остались на берегу. Клёва сегодня не будет. Будет совсем другая рыбалка. Та, где на крючок идет не окунь, а судьба.
Часть вторая. Болото помнит всё
Зечка просидела на берегу до самого полудня. Солнце, пробиваясь сквозь кроны старых лиственниц, высветило наконец дно Гнилого озера. Обычно чёрное, оно стало изумрудно-прозрачным — случается такое раз в году, когда талая вода смешивается с торфом и оседает. И тогда Зечка увидела их.
Двадцать два слитка лежали не просто в иле. Они были уложены в геометрический правильный прямоугольник, словно кто-то выложил их по струне. Каганский не врал — он сам, будучи ещё живым, сбросил их через аварийный люк за минуту до смерти. И теперь они искрились на дне, три метра воды над ними, и казались маленькими жёлтыми кирпичиками, припорошенными чёрной ряской.
Но было одно «но», которое Зечка поняла, только когда скинула сапоги и ступила в воду.
Озеро было глубоким у этой кромки. Три метра — это много, когда у тебя нет акваланга. А вода — ледяная, даже в июле, как сейчас. Она ударила по коленям, потом по бёдрам, и Зечка, ахнув, поплыла.
Она ныряла семь раз. На шестой — едва не зацепилась за что-то скользкое и твёрдое на дне. Сердце ухнуло: труп. Но нет — это был всего лишь один из кресел, выпавших из самолёта. На седьмом нырянии она нащупала пальцами угол слитка. Золото оказалось обманчиво тяжёлым. Не кирпич, а свинцовая гиря. Она вынырнула, хватая ртом воздух, с одним слитком в руке.
— Твою мать, — прохрипела она, выбредая на берег. — Как же он их скидал? Руки бы оторвал.
Слиток весил примерно килограммов двенадцать. На боку стояло клеймо и цифры. Чистое золото, 999 пробы. Такое не продашь в ломбард в райцентре. Да такое и не продашь никуда, если не хочешь, чтобы через неделю к тебе в сторожку приехали люди с очень серьёзными лицами.
Она положила слиток на кочку, села рядом и уставилась на воду. Остальные двадцать один слиток смотрели на неё со дна жёлтыми глазами.
И тут она услышала шаги.
Не звериные, нет. Человеческие. Осторожные, с хрустом веток, которые ломает только тот, кто старается ступать тихо, но не умеет. Зечка мгновенно скинула плащ, накрыла слиток и сунула руку за голенище — туда, где нож.
Из леса вышел мужик. Лет пятидесяти, коренастый, в камуфляже без знаков отличия, с рюкзаком за спиной и карабином «Сайга» на плече. Лицо рябое, глаза маленькие, блестящие, как две смородины.
— Здорово, — сказал он, не улыбаясь. — Рыбачишь?
— А ты кто такой? — спросила Зечка, не вынимая руки из-за спины.
— Лесник я, — мужик кивнул куда-то в сторону. — Объезжаю территорию. Ты чья будешь? Тут участок заповедный, между прочим.
— Пенсионерка я, — Зечка поняла, что врёт он плохо. — Грибы собираю.
— С удочками — и грибы? — мужик усмехнулся, и тогда его взгляд скользнул за её спину. На самолёт.
Он увидел его. Весь. Сразу.
Повисла тишина такая плотная, что стало слышно, как где-то далеко на болоте кричит выпь. Мужик медленно, очень медленно, перехватил «Сайгу» поудобнее. Но ствол направил в землю. Пока.
— Ты, бабка, вали отсюда, — сказал он негромко, и голос его стал другим. Металлическим. — Вали, пока я добрый. То, что ты тут нашла, тебе не по зубам.
— А тебе, значит, по зубам? — Зечка вдруг почувствовала злость — холодную, спокойную, ту, что просыпается в безвыходных ситуациях. — Ты кто? Охрана Каганского, что ли?
Мужик дёрнулся. Он не ожидал, что какая-то бродяжка в кирзачах знает эту фамилию.
— Откуда... — начал он, но не договорил.
Потому что в этот момент из самолёта снова донёсся звук. Тот самый. Пи-и-ип. Пи-и-ип.
Мужик чисто механически повернул голову в сторону фюзеляжа. И Зечка сделала своё дело.
Она не убила его. Она даже не ударила. Она просто, пока он отвлёкся, сделала один быстрый шаг вперёд, выхватила из-за пазухи (сюрприз, лесник!) не нож, а свой старый травматический пистолет, который хранила для шатунов. И со всей силы стукнула рукояткой по его запястью.
«Сайга» упала в мох. Мужик взвыл, схватился за руку, а Зечка уже наступила ногой на карабин.
— Так вот, лесник хренов, — сказала она, тяжело дыша. — Пенсионерка я. И пенсионерка наша, советская, запомни: если кто и должен валить — так это ты. Живо рассказал, откуда про самолёт знаешь. Иначе я тебя из твоей же пушки угощу рябчиком.
Он рассказал. На удивление быстро.
Его звали Валера. Два года назад он был водителем у одного из телохранителей Каганского. Он не участвовал, не стрелял, он просто вёз людей. А когда начался переполох, когда вся банда перегрызлась за наследство, он вовремя слился и пришёл сюда, в глушь — ждать. Ждать, когда самолёт всплывёт. Или когда озеро пересохнет. Ждал два года в лесу, в самодельной землянке. Почти свихнулся. И теперь, когда наконец нашёл, тут какая-то тётка с удочками...
— Врёшь, — оборвала его Зечка. — Не ждал ты. Ты на лыжах ходил, высматривал. А если бы я раньше пришла? Убил бы?
Валера промолчал. И это молчание было страшнее любых слов.
Зечка связала ему руки его же ремнём, отобрала рюкзак, где обнаружились сухпай, фляга с самогоном и карта с отметкой — точной, до метра — места падения. Карта была свежая, распечатанная с какого-то навигатора.
— Значит, так, Валера, — сказала Зечка, присаживаясь на корточки перед ним. — Сейчас мы с тобой заключим сделку. Ты поможешь мне достать золото. Всё. Потому что одному мне — никак, я баба старая, трёх метров глубины мне не одолеть. А ты — мужик здоровый, дыхалка есть. Достанем — поделюсь. Твоя — десять процентов.
— Пятьдесят, — прохрипел он, сплюнув.
— Пятнадцать и чтобы духу твоего здесь не было. Или я звоню... — она пощёлкала планшетом, который всё ещё был при ней. — Ага, связь есть на том берегу. И скидываю координаты в полицию. Выбирай, лесник.
Он выбрал.
Два дня они работали как проклятые. Валера нырял — у него и правда оказалась отличная закалка, бывший десантник. Он привязывал слитки верёвкой, Зечка вытягивала их на берег, и они складывали жёлтое богатство в два мешка, которые Валера притащил из своей землянки. На ночь они не спали — жгли костёр, пили его же самогон и молчали. Валера косился на самолёт, на Зечку, на золото. Зечка косилась на Валера.
К утру третьего дня на берегу лежали двадцать два слитка. И два трупа в салоне самолёта. И один робот, который всё ещё пищал, но уже слабее — батареи садились.
— Что теперь? — спросил Валера, когда крайнее солнце встало над лесом и осветило их обоих — чумазых, мокрых, безумных.
— А теперь, — сказала Зечка, — мы делим. Твои — три слитка. Бери и вали туда, откуда пришёл. И запомни: если ты когда-нибудь вспомнишь про меня, я найду способ рассказать людям, что именно ты замочил того пилота. У тебя ведь порох на пальцах, я видела. Химия.
Он побелел. Потом побелел ещё сильнее, потому что понял — не врёт. Она всё поняла по его запаху, по следам ожогов на рукавах. Валера был не просто водитель. Он был один из тех, кто был в кабине.
Он взял три слитка, мешок, карабин и ушёл. Не оглянувшись.
А Зечка осталась на берегу с девятнадцатью слитками, планшетом Каганского, бутылкой коллекционного вина из разбитого самолёта и роботом, которого она перед уходом всё-таки вытащила из кабины — просто из вредности.
Робот замолчал, когда она выключила его тумблер на спине. Последнее, что он успел про пищать, было странное:
— Хо-ро-ший день, что-бы у-ме-реть.
Зечка посмотрела на него, на золото, на чёрное озеро, которое уже сомкнулось над историей олигарха навсегда, и глубоко вздохнула.
— Это не конец, Железяка, — сказала она роботу. — Это только начало.
Она не знала тогда, насколько права.
Через три дня она сидела в своей сторожке, пересчитывала слитки в погребе (вырыла специальную нишу, заложила кирпичами) и чистила робота от болотной тины, когда услышала звук вертолёта.
Не спасательного. Не военного.
Частного. Чёрного, с тонированными стёклами, который шёл низко-низко, прямо над верхушками сосен.
Зечка выругалась так, что робот, оживший было, вежливо сказал металлическим голосом:
— Не-при-лич-но вы-ра-жать-ся в при-сут-ствии жен-щи-ны.
— Заткнись, Михалыч, — огрызнулась Зечка и выбежала на крыльцо.
Вертолёт не сел. Он завис над озером, покружился, будто принюхиваясь, и улетел обратно, на юг.
Но Зечка поняла главное: Валера не сдержал слово. Или сдержал, да не он. Тот, кто был настоящим хозяином этих слитков — не Каганский, а те, кто его убили, — наконец получил сигнал.
«Ищи ветра в поле», — подумала она, глядя в небо. И тут же поправила себя: «Ветра не ищи. Готовь ноги».
И она начала готовиться к своему самому длинному и опасному путешествию.
С девятнадцатью кирпичами чистого золота. С говорящим роботом за спиной. И с чёрной меткой от людей, которые умеют находить даже мёртвых.
Продолжение следует? (Если хотите, расскажу, как Зечка и робот Михалыч отправились в бега через тайгу.)
