Знаете, о чем думал этот мальчик, глядя на удаляющийся купол Царскосельского Лицея? О свободе. О той великой, пьянящей свободе, которая, как ему казалось, начинается сразу за городской заставой.
Пушкин едет в ссылку
Лето 1820 года. Ему 21 год. Он уже не лицеист Француз, он Александр Пушкин — поэт, чьи стихи читает вся Россия, и государственный преступник, чья участь висела на волоске. Его «Вольность» и эпиграммы привели в бешенство самого императора. Будь воля Александра Павловича — и наш герой отправился бы не в южную ссылку, а прямиком в Соловецкий монастырь или Сибирь. Но заступничество Карамзина, Жуковского, Чаадаева сотворило чудо: Пушкина вычеркнули из Петербурга под видом служебного перевода. Его здоровье, скажут официальные бумаги, требует «теплого климата и минеральных вод». Какая горькая ирония! Его дух требовал бурь, а не ванн.
Но пока он этого не знает. Он сидит в коляске, выехавшей из Царского Села, сжимая в кармане двести рублей, выданных на дорогу, и рекомендательное письмо к генералу Инзову — человеку, который станет его тюремщиком и ангелом-хранителем. Впереди у него Екатеринослав, дикая скука службы, а потом — побег. Нет, не от жандармов. От тоски. От самого себя.
И именно этот побег подарит нам первую, еще неосознанную встречу Поэта с Кавказом. Встречу, которая изменит русскую литературу навсегда.
Болезнь Пушкина в Екатеринославе
Итак, представьте: душный Екатеринослав. Город, где единственным развлечением была игра в бильярд с офицерами местного гарнизона. Пушкин, этот «потомок негров безобразный», бросается в жизнь с жадностью человека, которого вырвали из столичной круговерти. Он гуляет, плавает в Днепре, простужается. Жесточайшая лихорадка, озноб колотит так, что зубы стучат.
И вот в этот момент случается то, что иначе как подарком судьбы не назовешь.
В Екатеринослав въезжает кортеж. Это семья прославленного генерала Николая Николаевича Раевского, Героя 1812 года. Они едут на Кавказ, к водам. Сын генерала, Николай — друг Пушкина еще по Царскому Селу. Раевские находят поэта в бреду, в убогой хате, без всякой помощи. Доктор, сопровождающий генерала, осматривает больного и выносит вердикт: «Еще неделя здесь — и мы его потеряем».
Генерал Раевский-старший, человек военной выправки и широкой души, принимает решение, которое кажется мне одним из самых трогательных эпизодов той эпохи. Он идет к Инзову. И Инзов — добрый, мягкий Иван Никитич, этот «ангел-хранитель» из масонской ложи, — понимает, что отказать нельзя. Он отпускает умирающего ссыльного поэта в путешествие. Это было вопиющим нарушением инструкций из Петербурга, но Инзов машет рукой: он ручается за Пушкина своей головой.
Так начинается это удивительное, почти античное странствие.
Дорога на Кавказ
Они выехали. Пушкин сидит в коляске вместе с младшим Раевским. Его трясет лихорадка, но он уже цепляется взглядом за мир, по которому так истосковался. Они минуют Мариуполь, Таганрог, землю Войска Донского. А дальше — Ставрополь, ворота Кавказа.
Вот тут я должен сделать паузу. Потому что сейчас на сцене появится Он. Великий Хребет.
До этого момента Пушкин знал природу только по паркам Петергофа или среднерусским рощам. Но то, что он увидел... Это была не просто красота. Это был ужас и восторг. Сначала на горизонте появляются облака. Но облака эти странные — они не тают, они стоят неровной стеной, и вдруг поэт понимает: это вершины! Коляска катится все дальше, и эта стена начинает сверкать. Снега, которые Пушкин видел только в короткую русскую зиму, здесь лежат под южным, обжигающим солнцем.
«Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и неподвижными», — напишет он позже.
В нем просыпается не просто турист. В нем просыпается Поэт.
Их маршрут пролегал через Георгиевск на знаменитую Горячую Воду. Это еще не Пятигорск в привычном нам виде — это маленькое, опасное, но прелестное поселение. Только что, буквально на их глазах, из крепости сбежали арестанты, и конвойные еще ловят их по степи. А рядом — аулы, где кизячный дым поднимается над саклями, и непонятно, ждет ли тебя у колодца друг с кинжалом или просто усталый горец.
Первая встреча
И вот здесь мы впервые видим Пушкина вживую. Он не сидит в палатке. Он жадно впитывает эту жизнь. Он уже не тот светский юноша, который писал колкие эпиграммы на вельмож. Он полубольной, худой, но с горящими глазами бродит по аулам, заходит в сакли, пробует местную пищу. Он очарован черкесами.
Вспомните, мой друг, его ранние поэмы? «Кавказский пленник» — это ведь не выдумка кабинетного ученого. В нем дышит этот воздух. Оборванный Пушкин — представьте себе эту картину! — с посохом в руке карабкается по крутому склону. Ему плевать на опасность. Его не пугают разбойники. Им, скорее, стоит пугаться его любопытства. Он мерзнет в холодных струях нарзана, он окунает лицо в ледяную воду горной реки, чтобы сбить жар. Он лечится не микстурами, а восторгом.
В свите Раевских — две дочери генерала. Мария... Ах, Мария Раевская, будущая княгиня Волконская. Мы еще. может быть, вернемся к этой трагической тени. Пушкину кажется, что он влюблен. Но сейчас не до любви. Сейчас перед ним разворачивается полотно такой мощи, что лирические вздохи отступают. Позже брат генерала, Александр Раевский, этот «демон», научит поэта скепсису, но сейчас Николенька Раевский учит его Кавказу.
Особо отмечу их путь к Кисловодску. Именно здесь, в этих узких ущельях, Пушкин переживет состояние, которое позже опишет в «Путешествии в Арзрум» как «мрачное отдохновение». Он увидит реку Подкумок, пробивающую себе путь сквозь скалы. Он услышит тишину, которая громче любого петербургского бала.
Но главное еще впереди. Впереди — боевые действия. Да-да, мой любезный читатель. Пушкин попал на войну. Не в штабе, не в обозе, а прямо в передовые порядки Кавказского корпуса. Идет лето 1820 года, и генерал Ермолов, «проконсул Кавказа», еще не подозревая, что в его владениях бродит ссыльный поэт, ведет планомерное замирение края. Отряды передвигаются, бывают стычки.
Пушкин на Кавказе
В один из дней Раевские вместе с Пушкиным натыкаются на казачий разъезд, который готовится к перестрелке с горцами. Что делает наш поэт? Он выхватывает пику у раненого казака и бросается в атаку. Нет, конечно, он не убивает врагов направо и налево. Он просто показывает свою безумную храбрость. Сын генерала, Николай Раевский-младший, в ужасе. Он понимает: если этот сумасшедший поэт погибнет, отвечать придется ему перед отцом и перед Россией. Пушкина хватают, тащат назад, усаживают.
Его удальство — это не столько желание умереть, сколько проверка себя. Он должен был доказать этим гордым воинам, что и он, «сочинитель», не трус. Эту жажду опасности, это братание со смертью он пронесет через всю жизнь, пока она не настигнет его у Черной речки.
Ночевали они под открытым небом, завернувшись в бурки. И вот однажды ночью, когда на холмах завыли чекалки (шакалы), а месяц поднялся над двуглавым Эльбрусом, в душе Пушкина зазвучал первый аккорд. Еще не поэма, еще не строфа — ритм. Ритм горного обвала.
Он видел лица горцев — суровые, «хищные» и одновременно мужественные. Он понял главное: свобода, которую он воспевал в Петербурге, абстрактна. Здесь же, на Кавказе, свобода — это воздух. Это основа жизни народа. «В аулах своих они вольны как ветер», — думает он. Это противоречит имперской доктрине, это опасно, но это правда искусства. Пленник будет тосковать именно по этой дикой воле, которую он потерял, но которую он здесь прозрел.
Путешествие было недолгим. Всего несколько месяцев. Но Пушкин прожил на Кавказе целую жизнь. Он уехал туда мальчиком, автором «Руслана и Людмилы», а вернулся в Крым (ибо Раевские спешили к морю) зрелым мужем, внутри которого уже зрели «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан».
Он прощался с горами. Он знал, что вернется. Горы отпускали его нехотя. У него была сломана рука — он упал с лошади где-то на перевале. Это клеймо, этот след на теле останется с ним, как память о той лихорадочной юности.
Пушкин и Кавказ. Навеки в сердце
Теперь нальем себе чаю, помолчим. Вы же понимаете, что это было? Это был пролог. В 1829 году, уже признанным поэтом, он вернется сюда, на Кавказ, самовольно, без спроса, наперекор Бенкендорфу. Но это будет другой Кавказ, и другой Пушкин. Уставший, женатый, ищущий не приключений, а, возможно, той ясности, что была в двадцать лет.
А тогда, в 1820-м, он был абсолютно, пронзительно счастлив. Счастлив обществом Раевских, счастлив отсутствием надзирателей, счастлив близостью опасности. Именно там, между целебными водами и свистом пуль, из ссыльного коллежского секретаря родился Поэт. Империя, сама того не желая, подарила ему этот музей под открытым небом.
Вглядитесь в его профиль на портретах тех лет. Эта африканская кровь, этот жаркий темперамент нашли в Кавказе свою прародину. Он называл горцев «разбойниками», но восхищался их чувством чести. Он служил Империи, но сердцем был с этой дикой вольницей. Это была его первая большая дорога. Кавказ останется в судьбе Пушкина навсегда немеркнущей белоснежной вершиной — символом той свободы, к которой он так отчаянно и безнадежно стремился всю свою жизнь.
Прощайте, милый читатель. Прислушайтесь. Слышите, как стихает грохот горной реки? Это отголоски прекрасной эпохи.