Свадьба моей сестры Ольги была похожа на лихорадочный бред. Решение о браке созрело за три недели — срок, за который едва успевает затянуться глубокая рана. Они торопились так, словно за их спинами захлопывались двери в спасение. Надежда Максимовна, мать жениха, женщина с глазами цвета остывшей золы, не разделяла общей суеты. Она знала: истина не в словах, а в том, что приходит, когда гаснет свет.
В ночь перед торжеством она совершила старинный обряд «зазывания доли», чтобы увидеть, какую кровь впускает в свой род.
Сон первый:
Ей приснилась Оля. Сестра стояла посреди пустого храма, залитого не лунным светом, а каким-то мертвенным, фосфоресцирующим сиянием. На ней было венчальное платье, которое на глазах начало сереть, превращаясь в слой пыльной паутины.
Внезапно по церкви пронесся сухой, стрекочущий звук. Тело Ольги неестественно изогнулось, кости начали лопаться с тонким фарфоровым звоном. Из её спины, разрывая плоть и кружево, вырвались огромные крылья ночной бабочки. Но это не было рождением красоты. Это был «Мертвая голова» — на её спине отчетливо проступил желтоватый человеческий череп.
Бабочка взмахнула крыльями, и по храму разлетелась удушливая серая пыльца, гасящая лампады. Свекровь проснулась в ледяном поту.
— В ней нет души, — прошептала она утром, глядя на счастливую невесту. — В ней лишь холодный инстинкт. Она улетит, как только почувствует запах тления.
Сон второй:
Одиннадцать лет они пытались обмануть судьбу. Но дом их стал местом, где стены впитывали ненависть. Я жила за сотни километров, но порой мне казалось, что я слышу, как в их квартире бьется посуда и трещит по швам само пространство. Мама писала о бесконечных сумерках в их душах, о драках, после которых в комнатах пахло озоном и сырым подвалом.
А потом туман пришел и за мной.
Мне приснился наш городской парк. Но это был не парк живых. Деревья стояли голые, их черные ветви, лишенные коры, извивались, словно вены на руке мертвеца. Воздух был густым, как кисель, и пах застоялой водой и прелыми листьями.
В самом сердце этого безмолвия я увидела их:
Оля стояла на поляне в коротком, вызывающе белом платье. Оно казалось сшитым из лоскутов савана — рваные края, обнаженные, мертвенно-бледные плечи. Рядом стоял её муж Павел. Его фигура была полупрозрачной, а глаза — совершенно белыми, лишенными зрачков.
За ними возвышались двое свидетелей — фигуры в длинных черных балахонах без лиц. Они не двигались, но от их присутствия пространство вокруг искажалось, как от сильного жара. Оля и Павел снова приносили клятвы, но слова их падали на землю тяжелыми камнями.
Это был черный обряд — не свадьба, а окончательное расторжение связей на тонком плане. Я проснулась от того, что в комнате было нечем дышать, а на окне изнутри застыл иней. В полдень пришла весть: они подали на развод.
Сонник лишь подтвердил то, что я уже знала: венчаться во сне с тем же человеком — значит похоронить общие воспоминания навсегда.
Оля ушла к другому, но тот человек, выполнив роль детонатора, мгновенно растворился в небытии, словно его и не существовало. С тех пор жизнь сестры превратилась в блуждание по тому самому призрачному парку.
Её окружают мужчины, чьи лица стираются из памяти на следующий день.
В её доме поселился вечный ноябрь: холод не уходит даже летом, а дети смотрят на неё с тихим ужасом, не узнавая в этой женщине мать.
Она стала той самой бабочкой из сна Надежды Максимовны. Красивая, хрупкая и абсолютно пустая, она вечно летит на свет чужих костров, оставляя после себя лишь серую пыльцу и запах гнилой листвы. Сны не просто предупреждали. Они зачитывали приговор, который был приведен в исполнение с точностью до секунды.