Арбитр в голове
Сознание вернулось ко мне с отчётливым ощущением, будто кто-то уже приценивается к моей голове, намереваясь вскрыть её тупым конервным ножом и распродать её по частям. Не в буквальном смысле, разумеется, хотя и в этом я не был до конца уверен. Где-то справа, словно из-под толщи воды, доносился низкий и недовольный голос Фича, урчавший, как старый генератор, в который опять залили суррогат вместо нормального высокооктанового топлива.
— Глаз отдельно не трогать, — пророкотал он. — Порт тоже. Да не теребонькай пипетку, охлаждением сначала займись. Если у него сейчас мозги вскипят, я тебе эту стойку в позвоночник вкручу, будь уверен.
Второй голос, принадлежавший, по-видимому, молодому человеку, прозвучал тоньше и с ноткой испуганной почтительности.
— Я просто спросил, можно ли снять кожух...
— Со головы своей кожух снимешь, засранец, — отрезал Фич.
Что ж, это обнадёживало. Я находился у Фича, а если просыпаешься в его подпольной клинике, это обычно означает одно из двух. Ты либо каким-то чудом выжил, либо он ещё не успел этот факт опровергнуть. Оба варианта представлялись мне куда более привлекательными, нежели перспектива прийти в себя под взглядами людей в белых дождевиках, ощущая лицом холод мокрой решётки и красную точку лазерного прицела на затылке.
Я предпринял попытку открыть глаза. Правый подчинился без возражений, а вот левый сперва выдал серую рябь помех и белого шума, затем выхватил кусок потолка и, наконец, показал мне совершенно чужой рекламный баннер, которого в этой дыре быть никак не могло. Реклама сулила кредит на замену суставов под «честный процент». Справившись с приступом тошноты и головокружения, я поспешно моргнул, и баннер исчез, оставив после себя лишь тонкую красную линию, дрожавшую в углу поля зрения.
КАЛИБРОВКА ЗРЕНИЯ: СБОЙ.
Благодарю покорно, я и без твоих подсказок это заметил.
Выяснилось, что я лежу на хирургическом столе, ощущая спиной жёсткую, холодную клеёнку, а под шеей — валик, наскоро свёрнутый из чьей-то куртки. Прямо надо мной висела лампа с треснувшим плафоном, и свет её бил в глаза резко и без всякой медицинской деликатности. В спертом воздухе смешались запахи спирта, биогеля, мокрой ткани и палёной кожи. Последний, как я с неприятным холодком догадался, принадлежал мне. Я заключил это по тому, как пристально Фич всматривался в мой затылок.
— Если ты сейчас скажешь, что бывало и хуже, — прохрипел я, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло, будто оно всю ночь служило складом для пыли, — я тебе не поверю.
Фич наклонился ко мне так близко, что я смог разглядеть щетину на его щеках и запекшуюся кровь на лбу — скорее всего, чужую, хотя с Фичем никогда нельзя было быть в чём-то уверенным.
— Бывало и хуже, — без тени иронии подтвердил он, — но реже.
— Я же просил...
— Это я и не для тебя говорю. Для себя.
Я попробовал пошевелиться, и тело тотчас же отозвалось целым букетом болезненных ощущений. Рёбра, отдаваясь тупой болью, напоминали о недавнем падении, левое плечо горело там, где я приложился о дверь, спина была мокрой от липкого пота. Затылок же ощущался так, будто туда вкрутили раскалённую монету и забыли спросить, нужна ли сдача. А затем я почувствовал нечто иное, не боль. Что-то вроде чужого присутствия. Глубоко внутри головы, где-то под слоем моих собственных мыслей, стояла чужая, гулкая тишина. Это очень напоминало ощущение пустого кабинета с включённым светом, куда меня не приглашали, но где кто-то уже какое-то время был, уже успел разложить на столе свои документы и заварить себе чай.
Я закрыл глаза, но тишина никуда не делась. Открыл их снова. В углу экрана дополненной реальности возникла строка текста.
НОСИТЕЛЬ В СОЗНАНИИ. РЕГИСТРАЦИЯ: НЕ ЗАВЕРШЕНА.
— Фич... — позвал я.
— Вижу.
— Ты это тоже видишь?
— Я вижу, что твой зрачок делает то, чего зрачки делать не должны, — ответил он, не отрывая от меня взгляда.
— А если конкретнее?
— Как цифровой торч выглядишь...
Я повернул глаз в его сторону, не прилагая к этому особых усилий, просто посмотрел. И мир вокруг меня вдруг пополз слоями. Само лицо Фича ничуть не изменилось. Он по-прежнему стоял, держа в руке пинцет, с серыми пятнами изоляционной пасты на пальцах. Но поверх его фигуры, словно плохая реклама на стекле, возникли тонкие, полупрозрачные строки.
ФИЛИПП БАРМИН. ЛИЦЕНЗИЯ: АННУЛИРОВАНА.
ДОПУСК К ОПЕРАЦИЯМ: ОСПОРЕН.
ЗАДОЛЖЕННОСТЬ: МАЯК / МЕДИЦИНСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ / 18 430.
РИСК САНКЦИИ: ИЗЪЯТИЕ СТОЙКИ ОХЛАЖДЕНИЯ.
Я зажмурился так резко, что в затылке отозвалось острой болью.
— Фич, — выговорил я, с трудом ворочая языком. — У тебя что, стойка охлаждения в залоге?
В клинике повисла такая тишина, что я услышал, как молодой справа перестал дышать. Фич очень медленно, с театральной аккуратностью, положил пинцет на металлический поднос.
— Откуда ты это знаешь? — спросил он вкрадчиво.
— Хотел бы я сказать, что из глубокого уважения к твоей финансовой безответственности, но нет.
— Грош...
— Оно пишет.
— Кто или что «оно»?
Я не ответил сразу, потому что правильный ответ был «не знаю», а неправильный уже уютно устроился в моём затылке и грелся, подобно незаконно подключённому серверу в подвале. Я повернул голову вправо, и это оказалось ошибкой. Боль ударила белым светом, мир на секунду провалился в небытие, а когда вернулся, я увидел у стойки пацана. Тот самый мальчишка с Сенного, только теперь без своего лотка с фильтрами. Тощий, мокрый, с рассечённой губой, он сжимал кабель охлаждения обеими руками и смотрел на меня так, будто я вот-вот либо умру, либо потребую плату за это зрелище. И поверх него тоже вспыхнула надпись:
НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ. НЕФОРМАЛЬНАЯ ЗАНЯТОСТЬ.
ДОЛГ СЕМЬИ: БАТАРЕЙНАЯ ОЧЕРЕДЬ / 2 ПРОСРОЧКИ.
ДОСТУП К ФИЛЬТРАМ ЛЁГОЧНОЙ СЕТКИ: ОГРАНИЧЕН.
— Прекрати... — сказал я, обращаясь не то к нему, не то к себе.
Пацан заметно побледнел.
— Я ничего не сделал.
— Да, не ты.
— Тогда кто? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение.
Какой хороший, а главное своевременный вопрос. Я уставился в потолок, и тот, к моему невеликому удивлению, тоже оказался должен Маяку за электроэнергию. В этом была своя, извращённая логика. Фич снова наклонился ко мне.
— Что именно ты видишь?
— Долги...
— Чьи?
Я едва не ответил «всех», но строки в то же мгновение распались и смешались в хаотичную кашу. У Фича были одни записи, у пацана — другие, у зарядной стойки — третьи. Часть данных сопровождалась датами, другая была помечена лишь красными маркерами тревоги. Где-то вместо цифр зияли пустые поля. У одной из батарей, подключённой к стойке, система и вовсе вывела вердикт: ВЛАДЕЛЕЦ: УМЕР, хотя батарея преспокойно заряжала чей-то чужой протез. Это было не всеведение, а скорее доступ к адской бухгалтерии.
— Обрывки, — поправился я. — Старые, спорные записи. Всё, что связано с Маяком, гарантией, долгами. Оно цепляется за сервисные хвосты в данных.
Фич смотрел на меня с таким пристальным вниманием, что мне стало не по себе.
— Ты это сейчас выдумал?
— Я бы выдумал что-нибудь повеселее, например как мы поехали в отпуск.
— Ты не в моём вкусе, Грош...
Он отвернулся к своему старому монитору с треснутым углом, который был подключён к диагностическому комплексу через переходник, спаянный мною же с полгода назад. На экране билась неровная красная линия температуры моего порта, нервная и дёрганая, до странности похожая на мою собственную жизнь, если убрать из неё последние иллюзии.
— Модуль сел в порт, — произнёс Фич, не отводя глаз от экрана. — Но сел не полностью. Я даже не знаю, как это правильно назвать.
— Попробуй слово «плохо».
— «Плохо» — это когда я вынимаю осколок из твоей задницы. Здесь другая категория.
— Дорогая?
— Думаю, что смертельная...
Вот тут мне резко расхотелось шутить. Фичу, судя по всему, тоже. Он повернул ко мне экран, и хотя я плохо различал цифры, обилия красного цвета было достаточно, чтобы всё понять.
— Слушай, а снять его можно? — севшим голосом спросил я.
Фич молчал, и это его молчание давило на психику сильнее чем забористая матершина. Пришлось поторопить его:
— Слушай, я спросил не потому, что люблю драматические паузы...
— Если я попытаюсь выдернуть его сейчас, — медленно проговорил он, — я почти уверен, что ты склеишь ласты прямо на этом столе.
— Почти?
— Если повезёт, сначала просто ослепнешь.
— А если не сейчас?
— Если не сейчас, оно может врасти ещё глубже тебе в мозги.
— Какой оптимистичный выбор...
— Я не закончил, — перебил он. — Если оставить эту дрянь без охлаждения, порт перегреется и сгорит вместе с частью твоего мозга. Если я полезу внутрь без схемы, я превращу тебе затылок в суп. А если мы вызовем сюда нормальную клинику, тебя заберут те же самые люди, от которых ты, судя по всему, очень творчески, но не очень успешно убегал.
Я сглотнул, ощущая во рту отчётливый привкус металла.
— Они наглухо завалили посредника...
— Я так и понял.
— Нет, ты не понял. Они сделали это даже не как бандиты, а как служба санации, когда нужно вынести мусор.
Фич коротко кивнул.
— Белые?
— Ты их видел?
— Я видел дырку в твоей куртке, ожог на кирпичной крошке у Сенного и этого мальчишку, который прибежал сюда с криком, что Гроша режут какие-то белые. Мне этого хватило чтобы сделать кое-какие выводы.
Я перевёл взгляд на пацана. Тот насупился и пожал плечами, словно оправдываясь.
— Ты сказал бежать, — буркнул он. — Я и побежал. А потом подумал, что если ты сдохнешь, Фич с меня спросит.
— Благородство нового поколения меня искренне трогает.
— Подумаешь. Я и уйти могу...
— Не можешь, — властно остановил его Фич. — Держи кабель.
Пацан снова послушно вцепился в шланг охлаждения. Я же лежал и пытался прикинуть, сколько у меня осталось времени до того момента, как люди в белом обнаружат эту клинику. И понимал, что немного. Они знали рынок, они видели меня на Садовой, а значит, наверняка могли поднять записи с камер. Правда, Садовая камеры не жаловала и часто транслировала на них помехи, замазывала грязью и подставными лицами, но люди в белых дождевиках производили впечатление тех, у кого в арсенале есть не только камеры. Главное, что у них были допуски и контракты, а ещё медицинские лицензии. Модуль в моей голове сам мне это показал.
Я попытался снова вызвать строки с информацией, но ничего не вышло. Только красная метка в затылке продолжала неприятно пульсировать, да в ушах стоял тонкий шум, похожий на гул дальнего трансформатора.
— Оно меня не слушается...
— Прекрасно, — отозвался Фич. — В тебе сидит дорогая корпоративная железка, которая тебя не слушается.
— Фич...
— Чего?
— Если я не вывезу, сожги порт.
Он посмотрел на меня так, что я пожалел о сказанном ещё до того, как успел сделать следующий вдох.
— Ты мне тут героические завещания не начинай. У меня пол грязный, не пачкай.
— Я серьёзно.
— Так, я тоже серьёзно. Умирать будешь там, где я тебе разрешу, а пока не смей.
Наверное, это должно было меня успокоить. И, как ни странно, почти успокоило. Я снова закрыл глаза, и в темноте чужая тишина стала плотнее, обрела вес, объём и фактуру. На этот раз строка появилась сама, без всякой картинки.
ЗАПРОС СТАТУСА НОСИТЕЛЯ.
— Нет, — прошептал я.
Фич замер.
— Что «нет»?
— Оно что-то просит.
ЗАПРОС СТАТУСА НОСИТЕЛЯ.
— Как просит?
— Как налоговая. Без просьбы, с требованием.
НЕТ РЕГИСТРАЦИИ.
НЕТ СВИДЕТЕЛЯ.
НЕТ УЗЛА.
ВРЕМЕННАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ ДОПУСТИМА.
Я распахнул глаза.
— Фич, ты знаешь, что такое «временная самоидентификация»?
— В обычном смысле?
— Не... В корпоративном.
— В корпоративном смысле даже «добрый день» может означать неминуемую ампутацию яиц. Читай дальше.
— Я не читаю. Оно само пишет.
АКТИВ: ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОНТУР.
ПЕРВИЧНЫЙ ВЛАДЕЛЕЦ: ОСНОВАТЕЛЬ.
НОСИТЕЛЬ: НЕ НАЗНАЧЕН.
ФАКТИЧЕСКИЙ НОСИТЕЛЬ: ЕГОР РУДИН.
СТАТУС: ВРЕМЕННЫЙ НОСИТЕЛЬ ДО ПРОВЕРКИ.
Мне стало холодно. И холод этот шёл изнутри, из того места, где до этого момента жила простая и ясная мысль, что я украл чужую железку, меня за это хотят поймать и, возможно, убить, значит, нужно либо спрятаться, либо её продать. Оказалось, всё гораздо неприятнее. Железка уже не считала меня вором. Она присвоила мне статус. Временный носитель. Вот только это не успокаивало, а наоборот. В корпоративном лексиконе это звучало, как способ оформить твоё тело в некую промежуточную юридическую категорию, чтобы потом было удобнее спорить, кому именно его можно резать и законно разобрать на органы.
— Оно знает моё имя.
Фич выругался без слов, просто с шумом выдохнув сквозь стиснутые зубы.
— Откуда?
— Маяк. Мой порт. Долги. Глаз. Я не знаю. У меня в личных данных столько дыр, что там не только корпорации, там целый город может спрятаться.
Пацан у стойки вдруг тихо спросил:
— А оно может долги списать?
Мы с Фичем одновременно повернулись и уставились на него. Мальчишка тут же покраснел.
— Я просто спросил.
Мне хотелось сказать что-нибудь резкое или здо сострить, но я сдержался. Потому что вопрос, по сути, был не глупый, а типичный для наших мест и времени. Если в твоей голове вдруг завелась дорогая корпоративная дрянь, нормальный человек спросит, как её оттуда вытащить. Человек с Садовой Слободки спросит, можно ли через неё отменить долги.
Я перевёл взгляд на зарядную стойку. Строки вспыхнули снова, как будто модуль отреагировал не на мои слова, а на само направление внимания.
БАТАРЕЙНАЯ ЯЧЕЙКА 4. ВЛАДЕЛЕЦ: МАРАТ ЕЛИН.
СТАТУС: ПРОСРОЧКА 2.
АВАРИЙНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ 11 ЧАСОВ.
ПРИЧИНА: НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА ЭКСПЛУАТАЦИИ.
А под этой строкой мелькнула маленькая серая пометка.
СПОРНАЯ ПРИЧИНА.
Я сел. Слишком резко. Мир хрустнул, в затылке вспыхнула боль, и Фич тут же прижал меня обратно к столу одной рукой.
— Лежать.
— У Марата спорная причина, — выдавил я.
— У всех тут, на Садовой, спорная причина.
— Нет. Оно показывает. Не просто долг. Там причина официально помечена как спорная.
Фич застыл, вглядываясь в моё лицо.
— Ты уверен? Точно?
— Уверен, если это не какой-то новый вид инсульта.
— Инсульт штука коварная, но я таких ещё не встречал. Есть подробности?
Я попытался удержать строку в поле зрения, но она расползлась. Вместо записи о Марате полезли другие: женщина с кардиоблоком у батарейной очереди, мальчишка с протезом уха, чей-то позвоночный стабилизатор, холодильник Фича, мой собственный глаз, чужие гарантии, просрочки, списания, отказы. Красные точки тревоги загорались вокруг меня, словно очаги инфекции. Слишком много информации. Я застонал и зажмурился, сжимая виски
Фич накрыл мне лицо холодной влажной салфеткой.
— Не лезь туда.
— Я и не лезу... Оно само в меня лезет...
— Тогда не смотри.
— Я всю жизнь мечтал услышать медицинский совет «не смотри на долги». Это вредно для твоего здоровья.
— Могу дать второй. Не умирай прямо сейчас, Грош. Мы что-нибудь придумаем.
— Этот свет я уже слышал, окончательного пока решение по нему не принял.
Пульс стучал в затылке, отдаваясь глухими ударами. Модуль замолчал, но на этот раз это было уже другое молчание. Словно он не исчез, а просто ждал, пока я перестану быть настолько бесполезным. Фич отошёл к шкафу, где хранил снятые с пациентов порты, и достал оттуда старый экранирующий воротник. Я узнал его. Мы сняли эту штуку с бывшего грузчика, которому Маяк влепил ограничитель на шейный имплант после третьей просрочки. Воротник был тяжёлый, уродливый и, если верить памяти, отчётливо пах потом, безнадёгой и страхом.
— Нет, — сказал я.
— Да, — отрезал Фич.
— Это же с Петровича?
— Петрович уже два года как обходится без шеи. Ему он точно не понадобится.
— Убедил.
---
Продолжение следует.
© Алексей Елисеев, Арон Родович
Если вы забыли подписаться на канал, сделайте это, пожалуйста, сейчас. В настоящее время продвигаются только каналы, на которых есть подписчики, регулярно возвращающиеся на канал. Спасибо за ваш интерес к моему творчеству и поддержку!