Я до последней возможности делала маникюр и гель-лак, меня вдохновляли мои красивые ноготочки, они до последнего держались, оставались длинными. В какой-то момент я заметила, что панариций не заживает, так уже было четыре года назад, на первой химии. Я все надеялась, что пройдет, но нет, скоро мой несчастный пальчик догнали ранки, и пришлось за него браться. Я пошла снимать гель-лак, взяв в зубы полотенце, чтобы не кричать от боли, а сразу после мастера по маникюру поехала к хирургу.
Наученная опытом прошлых разов, когда по ОМС сначала ждешь весь день, потом режут без наркоза, я пошла в платную клинику. Случилось, как я и мечтала в прошлые посещения. Врач дал мне рекомендацию купить мазь и надежду, что пройдет, за прием я, разумеется, заплатила. Но легче не становилось.
Не иметь возможность ходить — это страшно, но выживать, не имея возможности ничего делать руками, это еще хуже. Впрочем, одно мне не заменяло другое. Я по-прежнему не могла ходить, но и руки теперь тоже болели так, что я не могла не то что потереть овощи на терке для супа, но даже снять трусы для того, чтобы сходить в туалет. В состоянии покоя пальцы просто ныли, к этой боли я почти привыкла, но стоило хоть немного коснуться ранки, как боль становилась жгучая, пронизывающая всю суть, до корней волос.
Делать нечего, пришлось идти резать. Десять тысяч за манипуляцию, и потом еще платные перевязки через день. Так десять дней, а потом следующий палец, так я осталась в общей сложности без восьми пальцев.
В самой операции самое страшное — это был болючий укол в кость и чувство онемения, когда не знаешь, что там делают с твоей рукой, отрезали ноготь, палец или обрубили по локоть.
Самое больное в такой манипуляции — это перевязка раны. Когда отдирают прилипший бинт от сочащейся живой раны и начинают в ней медленно ковыряться. Хирургов у меня было двое. Первый бывший военный хирург,очень эмпатичный, даже дал мне свой личный телефон, всегда сочувствовал. Он советовал петь. А я, глядя на него, думала о солдатах, которые сейчас в окопах, ждут эвакуации в полевой госпиталь, представляла их раны и понимала, что все мои проблемки полная ерунда. Другой хирург работал чаще, соответственно, сталкивалась я с ним тоже чаще. Он резал больнее, его движения были более резкие и жесткие.
Где-то в пятый раз я подумала, что все, больше не могу теперь эту боль, беспомощность, надо отменять химию. Да, волосы были при мне, я как-то умудрялась работать, делать дела по дому и даже тусоваться.
Спала и раньше плохо, а теперь от боли вообще перестала спать.
Обе руки перебинтованы, то, что не перебинтовано, болит.
С кровати утром вставала на четвереньки, на обе ноги от боли было не встать. Доползала на четвереньках до ванны, надевала контактные линзы, без них была слепая. Потом ползла на кухню, обрабатывала раны, облеплялась пластырями, ждала, пока спадет отек, и вот уже 7 утра, нужно готовить семье завтрак и вести дочь в школу, а потом начинать работать.
Раньше я была принцессой с ножкой 35 размера, теперь такая миниатюрная девушка едва могла влезть в говнодавы 37 размера. Иногда даже в них не влезала, брала кроссовки сына 41 размера, но все же с каблуками было легче.
Под эту обувь не подходило ни одно мое платье, пришлось перекраивать гардероб. Я теперь носила леггинсы, заправляя их в высокие сапоги, чтобы те не болтались, а верх был яркий. Со спортом пришлось завязать, я не могла ничего, только ныть.
Однажды я приехала в гости, а под столом меня за ногу лизнул щенок.
И я завыла от боли, перестав себя контролировать.
Влажный пластырь снялся, и я с ужасом поняла, что забыла дома свою полевую косметичку.
Заперлась в ванной, у хозяйки нашлись перекись и хлоргексидин. Остановила кровь, вытерла тушь.
Сидела на корточках, смотрела на перебинтованные руки, и поняла, что я как самовар, осталась без рук и без ног, и больше так не могу.
Вся моя зарплата и пенсия уходили на поддержание этой недожизни.
Но проблемы были впереди.
*