– С этого месяца – всё, лавочка закрывается. Каждый сам за себя. Муж швырнул на кухонный стол выписку из банка. Бумага, проскользила по цветной клеенке, сбила солонку с резким звоном и остановилась у моей, наполовину опустевшей, чашки с ароматным какао. Я невольно вздрогнула – от резкого движения горячая капля какао плеснула на мою нежную кожу запястья, оставляя слегка обожженный след. Кусок селелки, которой я лакомиоась, застыла в моей руке
– Что, прости? – мой голос прозвучал скорее удивленно, чем вопросительно. Я не могла поверить своим ушам.
– Ты услышала все правильно. Я вымотался, Лена. Ипотека, коммунальные платежи, бензин – всё это, как ты знаешь, лежит на моих плечах. А ты? – он картинно развел руками, словно демонстрируя свою жалкую участь. – Твои глупейшие бабские траты – сплошная, бессмысленная ерунда. Творожки, крема, косметические маски, шампуньки для волос. Я тщательно все посчитал: мой вклад в семейный бюджет составляет ни много ни мало – девяносто процентов! По сути, я тебя содержу!
Я медленно, словно каждое движение требовало невероятных усилий, поставила чашку обратно на блюдце. На кухне до сих пор явственно витал неповторимый аромат какао, поджаренных тостов и селедки – я встала сегодня в пять утра, чтобы мой ненаглядный славно позавтракал перед работой. И вот, он уже с аппетитов умял половину тарелки. Совершенно бсплатно.
– Содержу? – мой голос стал тихим, едва слышным, но в нем пульсировала стальная нотка.
– А как это иначе назвать? Квартира моя? Моя. Следовательно, я здесь главный. А ты просто удобно устроилась. Ты приживалка, обуза и содержанка. И всему этому – конец! Продукты, косметика, любые твои бестолковые прихоти – теперь только за твой счет. Я буду покупать лишь те вещи, которые нужны лично мне.
– Хорошо, как скажешь – я неспешно вытерла красное пятно на запястье салфеткой, ощущая, как под моими пальцами стынет обожженная кожа. – Раздельный бюджет – так раздельный.
Владимир самодовольно ухмыльнулся, дожевал последний тост и вышел из квартиры, громко хлопнув входной дверью. Он чувствовал себя абсолютным победителем, героем, триумфатором. Он еще не осознавал, что этим действием он подписал себе жёсткий приговор. И не только себе.
Борьба началась тихо, исподволь, словно ядовитый плющ, обвивающий стены.
Во вторник вечером привыкшая к домашнему уюту, я встретила Владимира у двери. Он вернулся домой, предвкушая вкусный ужин. Но сегодня в комнатах гулял лишь сквозняк. Запах еды, которым он так гордился, отсутствовал.
На плите стояли пустые, но идеально вымытые кастрюли.
– Лена, я дома! – крикнул он, первым делом направляясь к холодильнику. – А где ужин?
– В магазине, – отозвалась я из гостиной, где мое внимание было полностью поглощено захватывающей книгой. Рядом стояла чашка чая и таяла плитка дорогого шоколада.
– В смысле? – его голос звучал недоуменно.
– В прямом. У нас теперь раздельный бюджет. Продукты я купила себе. На ужин у меня сегодня запеченная дорадо, и порция ровно одна. Тебе я ничего не брала, чтобы не нарушать, так сказать, твои новые финансовые границы.
Владимир, словно робот, похлопал дверцей холодильника. Там, будто насмехаясь над ним, сиротливо лежала пачка пельменей «Студенческие», которую он, видимо, прихватил по дороге.
– Ты серьезно? Из-за какой-то еды будешь характер показывать?
– Я соблюдаю наш договор, дорогой.
Через десять минут с кухни явственно потянуло запахом вареного теста и дешевого собачьего фарша. Владимир ел быстро и молча, издавая лишь громкие, вызывающие звуки – стучал ложкой по тарелке. Я не вышла к нему. Пусть наслаждается плодами своего «триумфа».
Среда стала для его самолюбия новым, еще более болезненным испытанием.
Утром он, как обычно, направился в ванную за гелем для душа. Мой любимый флакон с миндальным маслом, который я бережно ставила на полку, исчез. На его месте стоял лишь скучный обмылок хозяйственного мыла.
– Лена! Где мой гель? – его голос звучал резко, требовательно.
– Закончился, – крикнула я ему из спальни. – Новый стоит четыреста рублей. У тебя в бюджете эта статья, кажется, не предусмотрена.
Ему пришлось мыться мылом. Вечером он притащил домой пакет самого дешевого стирального порошка и рулон серой туалетной бумаги, напоминающей наждачную бумагу.
– Зачем переплачивать за бренды? – буркнул он, загружая стиральную машину. – Порошок он и есть порошок.
На следующее утро его ждала важная встреча. Владимир надел свою любимую белую рубашку и замер перед зеркалом. Рубашка была серой, жесткой, словно картон, а пятно от соуса на манжете, откуда-то взявшееся, даже не побледнело. Но хуже всего был запах – от него разило дешевой химией, въевшейся в ткань.
– Ты не погладила? – растерянно спросил он, пытаясь расправить воротник.
– Утюг электричество жжет. А оно, как известно, на твоем балансе. Да и порошок твой… глажке, кажется, не поддается.
Он ушел на работу злой, в старом свитере, который пах пылью и одиночеством.
В четверг в нашу семейную драму вступил еще один участник – наш пушистый сфинкс Марс. Кот, избалованный и привередливый, требовал особого меню и ел только дорогие спецпаштеты.
– У кота еда кончилась, – невозмутимо напомнила я. – Твоя очередь.
Владимир глянул цену банки в интернете и присвистнул.
– Двести рублей? Обойдется.
Он купил пакетик самого простого корма в ближайшем ларьке. Марс съел, потому что выбора у него не было. А через час коту стало нехорошо – его стошнило прямо на любимый ковер Владимира в гостиной.
– Черт возьми… – муж стоял над зловонным пятном, зажав нос. – Кто убирать будет?
– Кот чей? Общий. Кормил кто? Ты. Значит, и последствия твои. Клининг этого ковра стоит две тысячи. Или сам, тряпочкой.
Владимир, красный, потный и в ярости, оттирал ковер час. Потом он ушел на балкон и долго с кем-то говорил. Я слышала визгливый голос его сестры Натальи:
– Не вздумай сдаваться! Она тебя на понт берет! Прогнешься сейчас – всю жизнь подкаблучником будешь! Я в субботу приеду с мамой, мы ей устроим! Держись, Андрюха!
Пятница дала ему ложную надежду. Ему вернули долг – три тысячи рублей. Владимир воспрял духом. Купил себе пенного, креветок по акции (мелких, во льду) и уселся перед телевизором, чтобы смотреть футбол.
– Видишь? – бросил он мне, демонстративно отпив пиво. – Я и без твоих подачек прекрасно живу.
Ночью он проснулся от сильного удара. Зуб.
Он ходил по кухне, держась за щеку, стонал.
– Лена… есть лекарства в порошке? Или таблетки какие?
– Есть.
– Дай, а? Мне совсем хреново.
– Сто рублей пакетик.
Он вытаращил глаза. В тусклом свете ночника его лицо казалось перекошенным от боли и ненависти.
– Ты торгуешься? У меня зуб ноет!
– А у меня бюджет. Медикаменты я покупаю на свои. Аптека в трех кварталах, круглосуточная. Выбор за тобой.
Он с ненавистью швырнул мне на стол мятую сотню – одну из последних. Выпил лекарство и ушел спать, не сказав ни слова, оставив меня наедине с гнетущей тишиной.
Суббота наступила неотвратимо. День семейного обеда.
Свекровь, Тамара Степановна, и золовка Наталья с семьей должны были приехать к часу.
У Владимира на карте было пусто. В кошельке – горстка мелочи.
Он метался по кухне с утра, как загнанный зверь.
– Лена, ну помоги! Мама же едет! Приготовь свою утку!
– Утка стоит тысячу. Плюс маринад, плюс газ. Нет, Владимир. Ты хозяин, ты принимаешь гостей.
Он психанул, убежал в магазин. Вернулся с синей, костлявой крысиной тушкой и пачкой макарон по самой низкой цене.
– Запечет, – бормотал он, запихивая курицу в духовку. – Курица она и есть курица.
У него не было ни масла, ни специй, ни даже рукава для запекания.
Через сорок минут по квартире пополз едкий, черный дым. Крыса пригорела к противню намертво, превратившись в обугленный кусок, но внутри осталась сырой.
В час дня в дверь позвонили.
Тамара Степановна вошла, как ледокол, неся перед собой шлейф тяжелых духов. Следом семенила Наталья с мужем и сыном.
– Ох, пробки! – выдохнула свекровь, оглядывая прихожую. – Ну, кормите, проголодалась ужасно! Лена, надеюсь, ты буженину сделала?
Владимир стоял в коридоре бледный, руки его мелко тряслись.
– Проходите, мам…
Мы прошли в гостиную. Стол был пуст. Только в центре возвышалась тарелка с той самой обугленной курицей, похожей на жертву возгорания, и кастрюля слипшихся серых макарон.
Повисла гнетущая тишина. Сын Натальи, откровенно голодный, громко спросил:
– Мам, а почему курица черная? С ней что-то не то?
Наталья скривилась, бросив на меня гневный взгляд:
– Лена, ты совсем готовить разучилась? Это что за угощение? Мы к тебе ехали!
– Не ко мне, – я улыбнулась, чувствуя, как внутри меня зарождается холодная решимость. – К брату.
Я встала, прошла на кухню и вернулась со своим подносом.
Я поставила поднос перед собой. Аромат готового мяса, запеченного с травами, мгновенно заполнил комнату, перебивая удушливый запах дыма.
Наталья поперхнулась.
– Это… как понимать?
– «Я тебя содержу!» – громко сказала я, глядя прямо в глаза мужу. – Так Владимир заявил мне в понедельник. Поэтому мы перешли на раздельный бюджет. Это – его стол, на его деньги. А вот это – мой обед, приготовленный на мои жалкие «копейки», которые, как ваш сыночек считает, уходят на ерунду.
– Ты, негодяйка тупая, совсем рехнулась? – взвизгнула Наталья, теряя самообладание. – Ты его жена! Ты всем ему обязана! Володя, братик, скажи ей!
Владимир молчал. Он смотрел в пол, словно пытаясь найти там ответы.
Я достала из ящика стола толстую тетрадь в твердом переплете.
– Обязана? Тамара Степановна, вы женщина справедливая. Вот, посмотрите.
Я открыла тетрадь на закладке и подвинула её свекрови.
– Левая колонка – расходы Владимира: ипотека, бензин, интернет. Правая – мои.
Свекровь надела очки. Она читала молча, только брови её ползли все выше и выше.
– Продукты… Бытовая химия… Расходы на вставную челюсть Владимиру… Ремонт машины… Подарки нам… Лекарства от простатита…
Она дошла до итоговой суммы.
– Сынок, – её голос явственно дрогнул, в нем послышались заметные нотки недоверия и упрека. – Тут написано, что твоя жена тратит на дом почти в три раза больше твоей ипотеки. Это что, правда?
– Не может этого быть… – прошептал он, его лицо слегка побледнело.
– Вот все чеки, – я спокойно выложила на стол пухлую папку с документами. – Каждая пачка сигарет, каждый кусок рыбы, сыра или мяса, каждая палка колбасы, который вы ели здесь по выходным. Всё здесь. За все годы.
Свекровь перевела крайне недовольный взгляд на сына. На его серую, неглаженую рубашку. На пустые макароны. На меня, сидевшую с прямой спиной, излучая спокойную уверенность.
– Значит, содержишь её? – тихо спросила она, и каждая клетка её тела кричала о разочаровании.
– Мам, я думал… – начал Владимир, но его голос потонул в громогласном крике матери.
– Что ты думал?! – вдруг рявкнула она так, что звякнули стекла. – Что порошок на деревьях растет? Что мясо само в духовку прыгает? Я вырастила неуча!
Она схватила свою сумку.
– Наташа, вставай. Мы уезжаем.
– Мам, ну давай поедим, – заныл внук, с завистью глядя на мой поднос. – Я стейк хочу, как у тети Лены!
– В кафе поешь! – отрезала Тамара Степановна, направляясь к выходу. – А твой муж пусть сидит и давится своей жадностью. Позор какой… Жену куском хлеба попрекнул, а сам… Тьфу!
Она подошла ко мне, её взгляд смягчился.
– Прости, дочка. Я не знала. Честное слово, не знала.
Дверь за ними захлопнулась, оставив после себя звенящую тишину.
Мы остались вдвоем. Владимир сидел, обхватив голову руками. Плечи его мелко тряслись.
Муж встал, молча взял тарелку с черной курицей и вывалил всё в мусорное ведро. Сверху полетели макароны.
– Я балбес, Лена.
– Не спорю.
– Наташка звонила всю неделю. Говорила, мол, не смей уступать, женщины любят сильных, она приползет…
– Приползла?
Он поднял на меня глаза. Красные, мокрые, в них читалось глубокое раскаяние.
– Я есть хочу, Лена. И жить нормально хочу. Я не знал, сколько всё это стоит. Правда не знал.
Он полез в карман, достал банковскую карту и положил передо мной.
– Забери. Пароль ты знаешь. Я не хочу больше ничего делить. Я хочу, чтобы пахло вкусно. И чтобы ты не смотрела на меня как на врага.
Я посмотрела на карту. Потом на него. В его глазах я увидела не только вину, но и проблеск надежды.
– Хорошо. Но с одним условием.
– С каким? Любым!
– Завтра мы едем в гипермаркет. Вместе. И ты будешь смотреть на каждый ценник. Ты будешь знать, сколько стоит паштет для Марса и твои любимые пельмени.
– Согласен.
– И готовить научишься. Хотя бы яичницу и мясо. Чтобы маму больше не угощать такими «шедеврами».
Он криво, виновато улыбнулся.
Я вздохнула, взяла чистую тарелку и отрезала ему половину своего стейка.
– Ешь, добытчик. Силы тебе понадобятся. Завтра генеральная уборка. И платить за моющие средства будешь ты.
