В коллективе большого и вечно гудящего вентиляцией офиса уже давно, как гнилое яблоко в корзине, завелась одна особа, и звали эту особу Надежда Геннадьевна.
Надежда Геннадьевна сидела в архиве, который находился в самом конце длинного коридора, и работа её, если это вообще можно было назвать работой, заключалась в том, чтобы подшивать какие-то бумажки и делать вид, что без её присутствия весь отдел развалится, как карточный домик.
На самом же деле Надежда Геннадьевна ничего практически не делала, а всё своё время, проведённое в этих стенах, посвящала двум вещам: долгим разговорам по телефону с подружкой, такой же противной и никчемной, как она сама, да тайным визитам некого мужчины из соседнего отдела, которого все, включая уборщицу тетю Зину, знали как Славу, но Надежда Геннадьевна называла его не иначе как «мой консультант по документообороту». И вот этот самый Вовчик, мелкий, юркий, с вечно мокрыми от пота подмышками, бегал в её архив чуть ли не каждый час, и они там, за плотно закрытой дверью, надо полагать, обсуждали судьбы российского кадрового делопроизводства.
И вот вся эта относительно мирная картина наличия в коллективе бесполезного, но тихого балласта однажды лопнула, как перетянутая струна. И лопнула из-за одного дня, который значился в корпоративном календаре как «Еженедельное обучение для сотрудников отдела кадров».
Обучение это, надо сказать, было выдумкой нового руководства, молодого и нервного, которое свято верило, что если раз в неделю свозить сотрудников в другой конец города, в учебный центр, то они начнут работать в десять раз эффективнее и быстрее. Хотя на самом деле все прекрасно понимали, что это просто способ отчитаться перед вышестоящим начальством о повышении квалификации.
В то утро, как обычно, служебный микроавтобус, набитый сонными и недовольными сотрудницами отдела, вырулил к зданию учебного центра ровно к девяти утра. Погода была мерзкая, холодная, сквозняки гуляли по коридорам центра, а преподаватель, лысый и монотонный дядька по фамилии Андропов, читал лекцию про трудовые договоры таким голосом, что хотелось лечь головой прямо на конспект и уснуть навеки.
Занятия, согласно официальному расписанию, должны были идти до пяти часов вечера, но тут имелся один маленький, но очень приятный секрет, который знали все, все, кроме слепого руководства: Андропову самому было глубоко наплевать на эту лекцию, и ровно в час дня он смотрел на часы, устало вздыхал и говорил своим вялым голосом: «Ну, собственно, всё на сегодня. Вопросы есть? Нет? Тогда до следующей среды».
И все радостно вылетали из этого центра на свежий, пусть и сырой, воздух. Но ехали не на работу, а кто в магазины, кто по делам, а кто просто досыпать законный сон, потому что рабочий день, по мнению персонала и по логике вещей, заканчивался в тот момент, когда заканчивалось это бесполезное обучение.
Анна Петровна, бойкая женщина лет сорока пяти, которая и была главной героиней этой истории, всегда поступала именно так. После обучения она садилась в свой старенький «фольксваген» и ехала сразу домой, где её ждали две кошки и вязание. Так же поступала и Ольга из отдела подбора персонала, и Людмила с зарплатного участка, и даже молоденькая Даша, которая вечно висела в телефоне. Все они считали этот день чуть ли не выходным, и в душе каждый из них был уверен, что руководство, сидящее в своих стеклянных кабинетах на седьмом этаже, пребывает в сладкой уверенности, что их сотрудники с восьми утра до пяти вечера грызут гранит кадровой науки.
Но Надежда Геннадьевна, эта самая грымза из архива, решила иначе. И Анна Петровна узнала об этом совершенно случайно, и узнала так, что у неё от злости искры из глаз посыпались и внутри всё закипело, как забытый на плите кофе.
Всё случилось в ту самую среду. Обучение закончилось, как обычно, в начале второго, Андропов ушел пить чай с печеньем, а народ разбежался по своим машинам. Анна Петровна уже была на полпути к дому, как она вдруг вспомнила, что забыла на своем столе очки, без которых она вязать не могла. Делать нечего, она развернулась и поехала в офис, ругая себя на чём свет стоит за свою рассеянность и проклиная пробки, которые начали собираться к двум часам дня.
Она поднялась на лифте на свой этаж, машинально кивнула вахтерше, которая сидела на проходной с кислой миной, и свернула в свой отдел. В отделе было тихо и пусто, даже свет во многих кабинетах был выключен, и только тусклые лампы аварийного освещения мерцали в коридоре, создавая какое-то потустороннее, почти кладбищенское настроение. Анна Петровна прошла к своему столу, нащупала на нем злосчастные очки в чёрной оправе и уже хотела было развернуться, чтобы уйти, как вдруг заметила, что в самом конце коридора, там, где находился архив, сквозь матовое стекло двери пробивается тонкая полоска света. Она замерла, как вкопанная, и сердце её почему-то екнуло, хотя поводов для паники ещё не было. Может быть, электрики? Может, уборщица? Но уборщица мыла полы только по вечерам, а электрики по вызову приходили в другое время.
Анна Петровна, стараясь ступать как можно тише, потому что высокие каблуки её туфель выдавали её громким цоканьем, приблизилась к архиву и тихонько, на цыпочках, заглянула в единственное окошко. И то, что она увидела, заставило её кровь мгновенно превратиться в ледяную воду с примесью чистого адреналина.
Внутри, за столом, освещённая настольной лампой с зеленым абажуром, сидела Надежда Геннадьевна и самым невинным образом перекладывала какие-то папки из одной стопки в другую. Лицо её при этом было сосредоточенно-деловым, на носу торчали очки для чтения, и она даже что-то записывала в огромный амбарный журнал своим корявым почерком. Вид у неё был такой, будто она героически трудится, спасая компанию от катастрофы, и вообще является образцом трудолюбия и самоотверженности, в то время как все остальные... ну, вы поняли.
Анна Петровна не стала церемонно стучаться. Она с такой силой распахнула дверь архива, что та ударилась о стенку и жалобно звякнула, а старая вешалка, стоящая в углу, закачалась, как пьяная. Надежда Геннадьевна подняла голову от своих бумажек, и на её лице не промелькнуло ни тени смущения, ни испуга от того, что её застали за этим подлым делом. Она просто уставилась на Анну Петровну своими мутными, как у рыбы, глазами и даже бровью не повела.
— Надежда Геннадьевна, — голос Анны Петровны дрожал от едва сдерживаемой ярости, но она попыталась взять себя в руки и говорить спокойно, хотя внутри у неё уже всё кипело и булькало, как в вулкане. — А что это ты тут делаешь?
— Как что, Аня? Работаю, — ответила Надежда Геннадьевна своим вкрадчивым, масляным голосом, от которого у Анны Петровны всегда начинала дергаться бровь. — У меня документов накопилось, не дождутся до следующей недели. Срочная работа.
— Какая срочная работа, Надя? — начала закипать Анна Петровна, чувствуя, как предательски краснеет её шея, а ладони становятся влажными от злости. — Какая работа, если все по домам? У нас же обучение было! С утра!
— Было, — спокойно, как удав, подтвердила Надежда Геннадьевна, поправляя очки на носу. — А я после обучения приехала. Потому что мне, в отличие от некоторых, своё рабочее место дорого. И работа не сделана.
Анна Петровна опешила на секунду, но тут же перешла в атаку.
— То есть ты хочешь сказать, — Анна сделала шаг вперёд, её голос набирал обороты, становясь всё громче и резче, — что ты каждый раз после учёбы прешься обратно в офис? В то время как все разъезжаются по домам? И ты ни разу, ни единым словечком, ни нам, никому не обмолвилась?! Ты чего там, одна сидишь, в тишине, и работаешь?
— А что, я должна была тебе докладывать, куда я еду? — Надежда Геннадьевна подняла на неё свои рыбьи глаза, и в них засветилось что-то похожее на торжество. — Ты мне кто, начальница? Мы с тобой на равных должностях, Аня. Я перед тобой отчитываться не обязана.
И вот тут-то Анну прорвало. Она поняла всё мгновенно, одной интуитивной вспышкой, которая обожгла её, как кипятком. Она представила себе, как выглядит это со стороны. Каждую среду в кабинете у руководства лежит отчёт. И что видят эти очкарики из седьмого этажа? Они видят, что после планового обучения, которое длится якобы до пяти, весь отдел кадров укатывает из этого греба.ного учебного центра, то есть прогуливает. А один сотрудник, настоящий герой, патриот и трудоголик — Надежда Геннадьевна, мать её за ногу, — едет обратно в офис и сидит там до самого конца рабочего дня, корчит из себя деловую даму. И когда Владимир Черепков, главный начальник, пройдёт мимо и увидит свет в архиве, он подумает: «Какая ответственная женщина! Всем бы так работать! А где же остальные? Где Анна Петровна? Где Ольга? Ах, они после обучения по домам разбежались? Значит, прогульщицы!»
Анна Петровна аж задохнулась от этой мысли.
— Ты понимаешь, ты, тварь ты бессовестная, что ты делаешь?! — заорала она уже во весь голос, не сдерживаясь ни капли, и эхо её крика разнеслось по пустому коридору. — Ты ведь меня подставляешь! Нас всех подставляешь! Руководство же думает, что мы до пяти на учёбе! А ты, выходит, стукачка, приползаешь сюда и создаёшь видимость бурной деятельности, пока остальные едут домой! Ты что, змея подколодная, хочешь на нашем фоне белой и пушистой выглядеть?!
Надежда даже не поднялась со стула, она сидела в своей крепости из папок, и на её губах заиграла лёгкая, едва заметная — нет, не улыбка, а именно усмешка.
— Аня, не надо истерики, — холодно сказала она, сложив руки на груди. — Каждый выбирает для себя сам. Если ты хочешь прогуливать после обеда — это твоё право. А я хочу работать. И если Владимир Сергеевич спросит, кто реально вкалывает на этом предприятии, я покажу ему свои табели и свои часы. А ты можешь дальше возмущаться.
— Да какая работа, Надя?! — взвизгнула Анна Петровна, теряя последние остатки самоконтроля, и её голос перешёл на какой-то пронзительный, гнусавый фальцет. — Ты тут сидишь со Славой своим чаи гоняешь, а не работаешь! Ты за полгода ни одного отчёта вовремя не сдала! Тебе что, дома, что ли, делать нечего?! Мужа нет, детей нет, вот ты и лезешь на работу, чтобы другим жизнь испортить! Тебе что, больше всех надо? Что ты за человек такой, Надя? Я тебя спрашиваю: у тебя совесть есть? А?
Надежда Геннадьевна медленно сняла очки, положила их на стол, и её лицо, до этого безмятежное, вдруг стало жёстким, словно вырезанным из дерева.
— А совесть, Аня, — сказала она размеренно, чеканя каждое слово, — это когда работаешь, а не разъезжаешься по домам в середине рабочего дня. Я вот могу пойти вечером к Владимиру Сергеичу и рассказать ему, как после обеда процентов восемьдесят отдела просто испаряются, как привидения. Могу, но пока молчу. Потому что я порядочный человек. А ты на меня орёшь, как базарная торговка.
— Ты порядочный человек?! — взревела Анна Петровна, схватившись за косяк двери, чтобы не броситься на эту толстозадую гадину с кулаками. — Да ты самая главная гадость на этом предприятии! Ты специально сюда прёшься, ты знаешь, что никто не знает, что учёба рано заканчивается, и ты делаешь из всех прогульщиков, а из себя труженицу! Но ты посмотри на себя! Ты же здесь ни черта не делаешь, просто сидишь и ждёшь, когда кто-то из начальства пройдёт и увидит твою убогую спину, согнутую над бумажками! Да уж, это надо быть такой мерзкой, такой низкой душонкой, чтобы опуститься до такого! Ты же играешь нечестно, Надя! Это подстава чистой воды! Ты нас подставляешь, как последних дураков! И ты думаешь, что если ты тут одна приползаешь, то тебе премию выпишут, а нам выговор влепят за прогулы?
Надежда тяжело вздохнула, как будто диалог с этой истеричкой её безмерно утомлял, и, отвернувшись к окну, в которое не было видно ничего, кроме серой стены соседнего здания, тихо произнесла:
— Никого я не подставляю. У меня незакрытые акты за прошлый квартал. Я сверяю. Если тебе это не нравится, можешь жаловаться куда хочешь. Дверь вон там. А сейчас выйди, пожалуйста, ты мне мешаешь сосредоточиться. И дверь прикрой, сквозит.
Анна Петровна стояла на пороге, вся красная, с трясущимися губами, сжимая в одной руке очки. Она была полностью права, и она знала, что права, но против этой скользкой, холодной, как лягушка, Надьки с её тихим голосом и манерой делать хорошую мину при плохой игре, было невозможно бороться голыми руками. Ведь Надежда Геннадьевна, по сути, не нарушала никаких законов — она просто была свол.очью, а за это в трудовом кодексе статья не прописана.
— Ну, знаешь что, — выдохнула наконец Анна Петровна, понижая голос до шипения, потому что горло уже сорвало от крика. — Я предупрежу всех. И Ольгу, и Люду, и даже Дашку. Теперь мы все будем знать, какая ты коза драная. И если ты думаешь, что ты такая умная и будешь перед начальством выёживаться, то глубоко ошибаешься. Мы теперь будем приезжать в этот чёртов офис всем скопом. Мы тебе такой архив организуем, что ты от своих папок не оторвёшься. Устроим тебе, Наденька, весёлую жизнь. Ты хотела показать себя трудягой? Получишь. Мы будем сидеть, пить чай и обсуждать, какая ты нехорошая женщина. И Славик твой больше к тебе ни ногой — мы ему проходную перекроем.
Надежда Геннадьевна наконец повернулась, и в её мутных глазах мелькнула едва заметная тень сомнения. Но только на долю секунды, только на миг, а потом она снова стала непроницаемой, как выключенный телевизор.
— Делайте что хотите, Аня, — сказала она спокойно, открывая свой амбарный журнал и делая вид, что начинает что-то писать. — Мне скрывать нечего. Я работаю по совести. А чистая совесть не боится. В отличие от тех, кто тайком домой сбегает.
Анна Петровна не нашла больше слов. Все они кончились, оставив после себя лишь горький привкус яда. Она развернулась, с грохотом, от которого зазвенели все стёкла в перегородках, захлопнула дверь архива. Быстро и тяжело дыша, словно после забега на длинную дистанцию, пошла к лифту, громко цокая каблуками. В лифте она уставилась на своё отражение в зеркальной двери — растрёпанная, красная, с бешеными глазами — и подумала о том, что мир устроен совершенно несправедливо, и что самые мерзкие твари всегда почему-то выходят сухими из воды, прикрываясь своей совестью и правилами.
Когда лифт спускался на первый этаж, Анна Петровна механически надела очки, хотя они были ей совершенно не нужны, и дала себе слово, что завтра же с утра она соберёт весь свой отдел, и они придумают, как поставить эту гадину на место. Она не знала, что именно сделает — может быть, договорится с девчонками ездить в офис после обучения по очереди, а может, найдёт способ поговорить с начальником так, чтобы он сам понял всю подоплёку этой подлой игры. Но то, что Надежда Геннадьевна, эта архивная крыса, заплатит за своё тихое предательство, она знала наверняка, потому что терпеть такую несправедливость было выше человеческих сил, а молчать, когда на глазах у руководства из тебя делают прогульщицу и бездельницу, мог только либо мертвец, либо тот, у кого нет ни капли уважения к себе.
Когда она вышла на улицу, холодный ветер хлестнул её по лицу, но он не остудил жара, который полыхал у неё внутри. Анна Петровна села в машину, сжала руль и прошептала сквозь зубы, глядя на бездушное стекло офисного здания: «Ну, держись, Надя. Это мы ещё посмотрим, кто кого переработает».
И в этом обещании, произнесённом вслух, было столько злости и решимости, что даже старый двигатель её машины, казалось, взревел громче и мощнее, предвкушая долгую и грязную войну, которая только начиналась.