Серёжа никогда не рассказывал про Сызрань.
Не то чтобы я сильно спрашивала. Тридцать лет брака — это целая жизнь, и в этой жизни Сызрань просто не существовала. Ни воспоминаний за ужином, ни «вот у нас в детстве», ни фотографий с незнакомыми людьми в старых рамках. Ничего.
Я как-то спросила — один раз, году так в девяносто восьмом.
— Ты никогда не хочешь съездить? Посмотреть, как там?
— Нет, — сказал он. Коротко, как дверью закрыл. — Там смотреть не на что.
Я не стала уточнять. Надо полагать, человек знает, что для него «не на что».
А потом Серёжа в мае сломал ногу. Самым нелепым образом — поскользнулся на даче, слезая с раскладушки. Гипс до середины июля. Никуда не денешься.
И тут выяснилось, что у меня уже куплен тур. Заранее, ещё в марте. Круиз по Волге, десять дней, с заходом в несколько городов. В том числе — в Сызрань.
— Езжай одна, — сказал Серёжа без особых раздумий. — Что ты дома сидеть будешь.
— Ты уверен?
— Людмила. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Мне шестьдесят два года. Я могу десять дней прожить один.
Что ж, не поспоришь.
Я уехала в конце июня.
На теплоходе оказалась компания пенсионеров, несколько семей с детьми и одна пара молодожёнов, которые всё время держались за руки и смотрели друг на друга так, что даже неловко было рядом стоять. Я пила кофе на палубе по утрам, читала книжку и чувствовала что-то странное. Не одиночество. Скорее — непривычную лёгкость. Как будто позвонок, который давно немного ныл, вдруг перестал.
Серёже я звонила каждый вечер. Он говорил «нормально», «ел», «не волнуйся». Стандартный набор.
Казань мне понравилась. Нижний Новгород — тоже. Самара — немного меньше, но там было вкусное мороженое на набережной.
А потом теплоход подошёл к Сызрани.
Я не планировала ничего особенного. Экскурсия по городу, пара часов, вернуться на борт. Обычная стоянка.
Наша группа пошла смотреть Кремль. Я немного отстала — зашла в маленькое кафе выпить воды, потому что было жарко, а я терпеть не могу ходить в толпе. Вышла, огляделась. Группа скрылась за поворотом. Ладно, догоню.
Я шла по тихой улице вдоль каких-то старых двухэтажных домов. Типичный провинциальный центр — немного облезлый, но по-своему уютный. На лавочке у одного из домов сидела пожилая женщина и лузгала семечки.
Я бы прошла мимо. Но она вдруг подняла голову и посмотрела на меня так внимательно, что я замедлила шаг.
— Вы с теплохода? — спросила она.
— Да.
— Туристка?
— Туристка.
Она кивнула. Помолчала немного, продолжая меня разглядывать.
— А вы не родственница Серёжи Громова случайно?
Внутри у меня что-то ёкнуло.
— Я его жена, — сказала я медленно.
Женщина как-то странно посмотрела на меня. Не удивлённо. Скорее — с каким-то осторожным интересом.
— Жена, — повторила она тихо. — Надо же.
Я не понимала, что происходит. Стояла посреди чужой улицы в чужом городе и смотрела на незнакомую старуху, которая знала имя моего мужа.
— Вы его знаете? — спросила я.
— Знала, — поправила она. — Давно. — Помолчала. — Вы заходите, что ли. Чего на улице стоять.
Милое дело. Заходить в дом к незнакомой женщине в незнакомом городе.
Я зашла.
Её звали Валентина Ивановна. Квартира маленькая, чистая, пахло чем-то травяным. Она поставила чайник, не спрашивая, хочу ли я чаю. Я села за стол и ждала.
— Серёжа мне не звонит уже лет двадцать пять, — сказала она, расставляя чашки. — Я не в обиде. Так вышло.
— Вы кем ему приходитесь?
Она поставила чайник на стол и посмотрела на меня.
— Соседкой. Мы жили в одном доме. Я его маму хорошо знала.
Я медленно выдохнула. Ладно. Соседка. Бывает.
— А мама его... — начала я.
— Умерла давно. В девяносто четвёртом, — сказала Валентина Ивановна. — Серёжа на похороны не приехал.
Я замолчала.
Это я знала. Серёжа мне говорил — коротко, без подробностей. «Не успел», «так получилось». Я не расспрашивала. Мало ли, как у людей бывает. Сложные отношения с родителями — не редкость.
— Понятно, — сказала я осторожно.
— Не понятно, — возразила она спокойно. Без агрессии, просто как факт. — Вы ведь не знаете зачем сюда приехали. И я не про теплоход.
Я хотела возразить. Но промолчала, потому что она была права.
Мы пили чай. За окном ходили голуби по подоконнику. Валентина Ивановна рассказывала. Негромко, ровно — как человек, который давно со всем примирился и просто констатирует факты.
Серёжа вырос в этом доме. Мать работала на заводе. Отец ушёл, когда Серёже было три года. Серёжа хорошо учился, потом уехал в институт и не вернулся. Это всё было понятно и объяснимо.
Непонятно было другое.
— У него здесь сестра, — сказала Валентина Ивановна. — Галя. Младшая.
Я поставила чашку на блюдце. Аккуратно. Чтобы не звякнуло.
— Сестра?
— Сводная. От отца, когда тот снова женился. Серёже тогда было лет четырнадцать, я думаю. Галя живёт здесь до сих пор. Вон там, — она кивнула куда-то в сторону окна, — через три дома.
Я сидела и пыталась это осознать.
Тридцать лет. Тридцать лет рядом с человеком. И — сестра. Живая. В трёх домах отсюда.
— Серёжа знает, что она здесь? — спросила я.
— Знает. Они виделись один раз. Давно. — Валентина Ивановна сделала паузу. — Он уехал и больше не отвечал на её звонки.
Вот именно.
Я смотрела в свою чашку.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я наконец.
Она немного помолчала.
— Потому что вы первая приехали, — сказала она просто. — За тридцать лет — первая.
Я вернулась на теплоход за двадцать минут до отхода. Гид смотрел на меня с лёгким укором — группа давно собралась. Я извинилась и пошла в каюту.
Легла на кровать и уставилась в потолок.
Значит, вот оно что.
Сестра. Галя. Живёт через три дома от дома, где он вырос. Звонила ему. Он не отвечал.
Я пыталась понять, что я чувствую. Обиду? Не совсем. Растерянность? Ближе. Что-то ещё, что не формулировалось.
Тридцать лет — это очень много. За тридцать лет люди привыкают друг к другу так, что перестают замечать. Не потому что плохо, а потому что — привычка. Утром кофе, вечером новости, в выходные дача. Серёжа. Мой Серёжа.
Которого я, похоже, знала не так хорошо, как думала.
Телефон лежал на тумбочке. Я смотрела на него минут десять.
Потом взяла и набрала его номер.
— Ну, как там Сызрань? — спросил он бодро. По голосу слышно — смотрел телевизор.
— Серёжа, — сказала я. — Я сегодня познакомилась с Валентиной Ивановной.
Пауза.
Длинная пауза. Такая, что теплоход за это время, кажется, немного сдвинулся с места.
— И что? — сказал он наконец. Голос стал другим. Не враждебным. Просто — другим.
— Ничего, — сказала я. — Мы пили чай. Она рассказала про маму.
— Понятно.
— И про Галю.
Снова пауза. Короче, но плотнее.
— Люда, — сказал он.
— Да?
— Это... давняя история.
— Я понимаю, — сказала я. — Ты мне потом расскажешь?
Долгое молчание.
— Расскажу, — сказал он тихо.
Я попрощалась и положила трубку. Легла на спину. Теплоход уже отходил — за иллюминатором медленно поплыл берег.
Я смотрела, как уплывает Сызрань, и думала: вот так живёшь рядом с человеком тридцать лет. Знаешь, как он пьёт чай. Знаешь, какой стороной ложится спать. Знаешь его любимый фильм и нелюбимый запах.
И совсем не знаешь, от чего он убегал всю жизнь.
Что ж...
Наверное, теперь узнаю.
Но то, что Серёжа рассказал мне через три дня, когда я вернулась домой, — я не ожидала услышать. И дело было совсем не в сестре.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →