7 глава
Всю ночь Марусю трясло.
Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и крупная дрожь пробегала по телу волнами — то затихала на минуту, то возвращалась с новой силой. Зубы стучали сами собой, хотя в комнате было душно, как в парнике.
Она сжимала подушку, прижимала ее к животу, пыталась успокоиться, но перед глазами все стояла одна и та же картина: его рука, лезущая под юбку. Его голос — низкий, чужой, хриплый. И ощущение липкого, противного страха, который ударил в голову раньше, чем кулак.
«Я ударила его, — думала она в который раз. — Я ударила человека».
И тут же другой голос, более твердый, возражал: «Он сам виноват. Он лез. Он не слушал. Он хотел сделать то, чего я не хотела».
Но легче от этого не становилось.
Где-то под утро, когда за окном начало сереть и петухи уже прокричали свою первую смену, дрожь наконец отпустила. Тело сделалось тяжелым, ватным, и Маруся провалилась в глубокий, черный сон — без снов, без картинок, без него.
Спала она долго.
Солнце уже стояло высоко, когда сквозь сон пробился голос матери:
— Маруся! Маруся, вставай! К тебе пришли!
Она открыла глаза с трудом, будто веки налили свинцом. В комнате было светло — солнце заливало все вокруг, и даже пылинки в воздухе казались золотыми.
— Что? — спросила она охрипшим голосом. Горло саднило, будто она всю ночь кричала, хотя на самом деле молчала.
— Лешка к тебе пришел, — мать стояла в дверях, вытирала руки о фартук. — Гулять зовет. Вставай, негоже заставлять человека ждать.
Марусю будто ударило током.
Она резко села на кровати, откинула одеяло и тут же сжалась, обхватив колени руками.
— Мам, — сказала она быстро, испуганно. — Скажи ему, что я заболела. Что не могу. Скажи что угодно, только не пускай его сюда.
Клавдия нахмурилась. Посмотрела на дочь внимательно, прищурилась.
— Ты чего? Бледная какая. И глаза красные. Спала плохо?
— Да, плохо, — кивнула Маруся. — Голова болит. И вообще… ну не хочу я никуда идти, мам. Пожалуйста.
Мать помолчала секунду, потом вздохнула.
— Ладно. Скажу, что болеешь. Но ты это… полежи пока, я тебе чаю с малиной сделаю.
Она вышла, притворив за собой дверь.
Маруся осталась одна. Она слышала, как мать прошлепала по коридору, открыла входную дверь, и до нее донеслись голоса — мамин, приглушенный, и его, отчетливый, твердый.
— Здравствуйте, теть Клавдь!
— Здравствуй, Леш. А Маруся сегодня не сможет. Заболела она. Температура, лежит.
— Заболела? — в его голосе послышалось недоверие. — А вчера же здорова была.
— Вчера да, а сегодня заболела. Бывает. Ты заглядывай, как поправится.
Повисла пауза. Такая напряженная, что Марусе показалось — она слышит, как мать и Лешка молчат, оценивая друг друга.
— Ладно, — сказал он наконец. И голос его изменился — стал жестче, резче. — Передавайте, чтобы выздоравливала.
— Передам, — спокойно ответила мать.
Маруся лежала не дыша. Она слышала, как скрипнула калитка. Но шаги не удалялись. Вместо этого раздались другие — тяжелые, медленные. Кто-то шел по траве, обходя дома.
И тут она поняла.
Он пошел к окнам.
Она вскочила с кровати, подбежала к окну, но спряталась за шторой, не показываясь. Отодвинула край ткани — совсем чуть-чуть, на палец.
Лешка стоял под ее окном. Смотрел прямо на занавески. Лицо у него было недовольное, даже злое. Губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены, а на скуле — там, куда пришелся ее удар — виднелся небольшой синяк, желтовато-синий, уже начинающий зацветать.
Он смотрел долго. Целую вечность.
А потом развернулся и ушел, широкими шагами, не оглядываясь.
Маруся отступила от окна, села на кровать и снова начала трястись.
— Ну что? — спросила мать, заходя в комнату. — Ушел твой Лешка. Злой какой-то, не в духе. Чего случилось-то?
— Ничего, — выдавила Маруся.
Клавдия посмотрела на нее — на бледное лицо, на дрожащие руки, на испуганные глаза.
— Врешь, — сказала она спокойно. — Но допытывать не буду. Сама расскажешь, когда придет время.
Она поставила на тумбочку кружку с горячим чаем, положила рядом кусок хлеба с маслом.
— Поешь хоть. Вчера толком не ужинала.
— Не хочу, — прошептала Маруся.
— Надо. Сил набираться.
Мать вышла, закрыв дверь.
Маруся осталась одна. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на кружку, от которой поднимался пар. Есть не хотелось совсем. Внутри все скрутило, как перед экзаменом, только хуже.
Она просидела так почти до вечера.
Не ела, не пила, не выходила из комнаты. Только смотрела в окно и вздрагивала при каждом шорохе. Когда за окном раздавались шаги — она замирала. Когда скрипела калитка — сжималась в комок.
После обеда мать заходила еще раз, пощупала лоб, покачала головой:
— Температуры нет. А ты вся горишь. Не пойму, что с тобой.
— Пройдет, — тихо ответила Маруся.
К вечеру Клавдия не выдержала.
Она вошла в комнату без стука, села на край кровати, взяла дочь за руку.
— Говори, — сказала она твердо. — Что случилось? Ты так с утра тряслась, что я боялась, не случилось ли чего. Ты не ешь, не пьешь, на улицу не идешь. И этот Лешка… злой пришел, будто ты ему должна что-то. Я не дура, Маруся. Говори как есть.
Маруся смотрела на мать. В глазах стояли слезы — не те, вчерашние, отчаянные, а другие — усталые, вымотанные.
— Мам, — начала она и запнулась. — Вчера… вчера вечером…
Она замолчала, сглотнула ком в горле.
— Медленнее, — сказала мать. — Не торопись.
Маруся выдохнула, сжала в ладонях край одеяла и выпалила:
— Он начал ко мне приставать. Лешка. Когда все разошлись. Маша спала рядом. Он… он полез ко мне под юбку, руками. Я сказала «нет», а он не остановился. И тогда я ударила его. По лицу. И убежала. Вот и все.
Слова вылетели быстро, почти слитно, будто она боялась, что если будет говорить медленно — не сможет закончить.
Клавдия побелела.
Не побледнела — побелела, как мел. Руки ее, которые до этого лежали на коленях, сжались в кулаки так, что побелели костяшки.
— Что? — переспросила она тихо, страшно. — Что ты сказала?
— Он лез ко мне, мам, — повторила Маруся, и слезы наконец полились. — Я не хотела. Я сказала ему нет, а он не остановился. Я испугалась. Очень испугалась. И ударила.
Клавдия молчала долго. Очень долго. Маруся боялась поднять на нее глаза.
А потом мать обхватила ее лицо ладонями, притянула к себе и прижала крепко-крепко, как в детстве, когда Маруся падала с велосипеда или боялась грозы.
— Ты молодец, — сказала Клавдия глухим голосом. — Ты умница. Ты правильно сделала. Слышишь меня? Правильно.
— Мам, — всхлипнула Маруся. — Я ударила человека.
— А надо было нож в него, — жестко сказала мать. — Или кочергу. Сволочь. Тварь. Это кто ж такое делает? У девушки подруги. У него самого девушка есть. И он… — она не договорила, только выдохнула шумно, гневно.
Клавдия гладила дочь по голове, по спине, и сама едва сдерживалась.
— Ты ни в чем не виновата, — сказала она твердо, четко, по слогам. — Запомни: ни в чем. Ты сказала «нет». Он не послушал. Ты защитилась. Все. Точка. И чтобы я больше не слышала, что ты себя винишь.
— А Маша? — прошептала Маруся. — Что я скажу Маше?
— А Маше скажешь правду, — ответила мать. — Когда будешь готова. Если захочешь. Но знай: если она после этого останется с ним — не твоя проблема. Это ее выбор. А ты от него держись подальше. И чтобы я его близко к тебе не видела. Поняла?
— Поняла, — кивнула Маруся.
— Хорошо, — Клавдия вытерла ей слезы подолом фартука. — А теперь — умывайся и иди ужинать. Живой тебе надо, а не мертвой. Мы еще разберемся с этим кобелем, если он сунется.
— Не сунется, — тихо сказала Маруся. — Я его так ударила… он теперь знает.
Клавдия усмехнулась — невесело, но с какой-то материнской гордостью.
— Моя дочь, — сказала она. — Вся в меня.
Она встала, поправила фартук и вышла. А в дверях обернулась:
— Если захочешь поговорить еще — я здесь. Всегда.
Маруся кивнула. Подтянула колени к подбородку, обхватила их руками.
Есть все еще не хотелось. Но стало чуть легче.
Она смотрела в окно, где уже зажигались первые звезды, и думала: «Ну вот. Теперь мама знает. Теперь не одна».
И от этой мысли дрожь понемногу отступала.
Продолжение следует
