Лёша Громов, электромонтёр и бывший сержант-связист с двумя командировками за плечами, стоял на траверсе опоры ЛЭП и смотрел вниз. Там, в пыльном дворе деревни Ольховка, которую он приехал электрифицировать, маленький злой дед в резиновых сапогах тряс кулаком и орал на него, работягу, про сорванные сроки подключения и "жуликов". Ветер нёс бранные слова рваными кусками, но смысл был понятен и так - выходило, что это из-за него, простого электромонтёра, линию подвели только спустя 5 месяцев от обещанного срока!
Громов был из тех людей, которых армия не ломает и не меняет — она их проявляет, как фотобумагу в тёмной комнате. Два года в связи на горных позициях, потом ещё полтора в "музыкантах". После того как "завязал" мог пойти в охрану, в частные структуры, в полицию — платили бы прилично. Вместо этого пошёл в энергетику: высотные работы на ЛЭП сверхвысокого напряжения. Его спрашивали — зачем? Он отвечал коротко: «Хочу в тылу не охранять, а строить своими руками, приносить настоящую пользу».
Он спустился к деду. Встал перед ним — руки вдоль тела, спокойно, без суеты.
— Март ведь обещали! Что же вы за негодяи такие! Пять месяцев прошло, а ведь мы все документы собрали, пошлины оплатили, прожект ваш этот согласовали! Как нелюди! А с виду приличный ты.
— Дед. — Громов смотрел на него ровно. — Я слышу тебя, не ори так. Моё дело маленькое - сказали ехать, я приехал и к вам линию подвёл. А что так долго - это не по моему окладу вопросы. Ты ругай того, кто в кабинетах высоких решения принимает и ваши прожекты рассматривает.
— А кто ж это такой?! Я б его быстро жизни научил!! Откуда там такие в кабинетах-то заводятся!? Кто их туда содит??
— Это правильный вопрос. — Он не отвёл взгляда. — Я его тоже задаю себе сколько тут работаю.
В машине он закурил и долго смотрел на степь за лобовым стеклом. Шесть деревень в этом году. Шесть раз объекты висели замороженными, сёла сидели без света, а Громов — добросовестный, обязательный Громов — приезжал к злым людям и получал их ненависть за чужую вину. Что-то здесь было устроено намеренно. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал живой ток под изолятором: не видишь, не слышишь, но волоски на руке встают.
Деревня Михайловка была третьим объектом в его маршруте, и именно там картина начала складываться — криво и неприятно.
Председатель Семён Иванович встретил его без злобы — с тяжёлой, усталой обидой, которая хуже злобы.
— Я на тебя, служивый, не сержусь. Я сам туда к вам в управу ездил, — сказал он. — Лично, к вашим этим начальникам. К Сазонову этому вашему. А он знаешь чего? А он и не принял меня даже — сказал "совещание"! Но я в коридоре сидел, видел что у него там за совещания! В кабинет к нему баба ходит. Лет тридцати, тёмные волосы, красивая зараза — в красном пальто. Зашла без стука. Как к себе домой. И вот, брат, я тебе так скажу - уж точно не моим вопросом они там занимались, а кой чем другим.. Вышла та краля оттудава и юбку поправляла, губы подкрашивала. А меня домой отправили ни с чем! Так всё и было, богом тебе клянусь! Безобразие!
Громов поставил кружку. Медленно. Чай плеснул на клеёнку.
— А ну, Иваныч, опиши поточнее, что за баба, — сказал он голосом, в котором не было ничего, кроме просьбы описать точнее.
Семён Иванович описал. Рост, волосы, манера держаться — прямая спина, взгляд мимо людей, словно они предметы интерьера. Громов слушал и чувствовал, как внутри что-то большое и тяжёлое начинает переворачиваться — медленно, неостановимо, как баржа, которую снесло с якоря. По всему выходило, что к его начальнику Сазонову приходила его, Громова, жена!
Дома Карина вешала то самое красное пальто в шкаф — аккуратно, дёрнула молнию чехла. Привычным движением.
— Где была, дорогая?
— В салоне. Маникюр делала. Маринка такое рассказала.. В общем, у Телягиных Сашка их малой с велосипеда упал..
— Хорошо, потом расскажешь подробней. Сейчас отдохнуть надо, завтра в Севастьяновку ехать в пять утра.
Карина Громова была из тех красивых женщин, которые знают цену своей красоте до копейки. Она вышла за Алексея из расчёта, казавшегося ей безупречным: бывший военный со стартовым капиталом "оттуда", непьющий, с руками и головой — такие люди идут в гору и, как ей казалось, стремятся на самый верх - к деньгам, власти и удовольствиям. Но Алексей "наверх" не пошёл. Он пошёл на опоры — в грязь, в мороз, в командировки по три месяца, — и это не входило в её план. Тогда в её жизни появился появился Сазонов: "паркетный" чинуша, с большой машиной, кабинетом и манерой говорить о деньгах как о чём-то само собой разумеющемся — она переключилась на него без паузы и без сожаления. Она была устроена так: люди для неё были инструментами, и когда инструмент переставал быть полезным, его меняли. Алексей перестал быть полезным давно. Теперь он стал помехой.
После деревни Михайловка Громов думал трое суток — коротко, чётко, без лишних слов, как привык думать в разведке, когда времени на ошибку нет. Друг его, Пашка Ерёменко носил погоны капитана и работал в районном Ф*Б с такой незаметностью, что соседи считали его бухгалтером в ведомственной столовой. Они встретились в кафе у автовокзала, за пластиковым столом.
— Сазонов..., — сказал Пашка, помешивая ложкой. — Интересный человек. В кавычках, конечно. Взяточник. Но пока по мелочи. Заносит наверх, вот там уже пожирней караси плавают. У нас на него кое-что есть, но пока — собираем на его покровителей. А схема там простая: взятки с колхозников вымогает через посредников. Обещает сёла подключить, а сам резину тянет до последнего, пока карман ему не подогреют. Само финансирование блокируется формально законными методами - мол, в бюджете не осталось средств. Что бы наверняка его хлопнуть, доказать — нужен живой след.
— Могу заняться?
— Другой разговор. — Пашка поднял глаза. — Лёша, тоже спрошу как друга. Это точно только рабочий вопрос у тебя?
Громов взял кружку. Тепло пошло в ладони.
— Точно, — сказал он. Это была единственная ложь за весь тот день.
Да, схема Сазонова была проста и подла одновременно. Он получал заявки на электрификацию сёл, запускал финансирование в бюрократический лабиринт и там его придерживал — месяцами. Когда отчаявшиеся сельчане приходили к нему, появлялся посредник с конвертом. После — финансирование чудесным образом разблокировалось. В село отправлялся Громов: приезжал и вешал провода, не зная, что каждый его приезд был оплачен деньгами, выжатыми из людей, которые и без того жили впроголодь. Вот почему они его ненавидели. Он был лицом этой системы — честным, ничего не знающим лицом. А Карина знала всё. Её присутствие в кабинете, без стука, как к себе домой, — это не просто визит любовницы. Это партнёрство. Она была полноценной соучастницей, которая совмещала приятный статус любовницы с полезным.
Виктор Сазонов был ничтожеством, трусом. До жути пугавшийся проверок, но деньги он любил еще больше. Поэтому когда Громов начал задавать вопросы - его охватила настоящая паника и он решил на время перестать брать взятки, а дорогие покупки и подарки любовнице приостановить. Тогда-то Карина и предложила криминальный вариант - убрать ставшего преградой мужа. Схему она придумала по-женски коварную: всё должно было выглядеть как несчастный случай на производстве. Сазонов согласился — потому что вариант выглядел чистым, а Громов в этом раскладе был просто строкой в ведомости, которую надо закрыть.
Они засуетились — он почувствовал это по мелким признакам, которые умел читать только человек, привыкший постоянно сканировать обстановку. Карина стала чуть внимательнее, спрашивала про работу, часто улыбалась. Так ведут себя люди, которым нужно, чтобы ты ничего не заподозрил.
В ту ночь, лёжа с закрытыми глазами, он слышал, как она встаёт, тихо идёт к его сумке, возится пятнадцать минут. Потом возвращается, ложится, накрывается с головой.
Он лежал и дышал ровно.
Утром он собирался на выезд — сложный объект, высокое напряжение. Его сын Димка, которому Карина приходилась мачехой, примчался на кухню всклокоченный, в трусах, сонный и счастливый той детской счастливостью, которая не требует причины. Девять лет, молчаливый и серьёзный — весь в отца. Он обожал папины инструменты с той безусловной силой, с которой дети обожают людей, кажущихся им настоящими.
— Пап, пап, можно я с тобой!
— Нет. Ты еще маленький.
— Ну пааап. Хоть до ворот можно?
— Хорошо, уговорил. До ворот — давай.
Димка сунулся к рабочей сумке — привычно, без умысла. Вытащил диэлектрическую перчатку — тёмно-синюю, толстую. Понюхал. Потом, в том детском импульсе, который не контролируется никакой логикой, — лизнул. И сморщился.
— Папа, она горькая какая-то. И щиплется на языке.
Громов присел перед ним на корточки. Взял за подбородок. Посмотрел на губы — по краям проявилось розовое раздражение, едва заметное. Взял перчатку, поднёс к носу: запах технический, острый, чужой. Что ж такое там набрызгала Карина? Каким составом пропитала? Провёл пальцем по внутренней поверхности, коснулся кончиком языка.
Покалывание.
Лёгкое. Едва уловимое.
Он положил перчатку обратно. Медленно. Аккуратно. Застегнул сумку.
Внутри него не было ни удивления, ни паники — только ледяная сосредоточенная ясность, которая приходила к нему в самые опасные моменты. Они обработали эти диэлектрические перчатки проводящим раствором. Выглядят как настоящие, вот только от высокого напряжения не защищают, а наоборот!
Проводил сына взглядом. Достал телефон, набрал Пашку:
— Есть зацепка. Жирная. На днях встречаемся. Захвати коллег с нужными бумагами.
Открыл прогноз погоды. Грозовой фронт с юга — через сорок восемь часов. Одна из сильнейших гроз за пятилетие. В степи он знал одно место: заброшенная подстанция Сухая Балка, восемь Л-образных опор, высота в верхней точке двадцать два метра, вокруг — сплошная степь. В грозу там не было ничего выше этих опор на двадцать километров.
Ночь перед операцией он провёл в гараже. На верстаке — верёвки, карабины, монтажный пояс, схема подстанции. Проверял каждый узел дважды, не торопясь. Думал о Димке, о том как тот говорил: «Ты как супергерой, пап. Только настоящий». Настоящие герои, сынок, не мстят. Они восстанавливают справедливость — холодно, точно, без лишних слов. Карина и Сазонов решили использовать его профессию как оружие против него. Справедливость требовала, чтобы профессия ответила им тем же. Судом — небесным, в буквальном смысле.
Всё должно было произойти в день корпоратива. Сам он на него не пошел, а Карина позвонила и сказала, что "чуть задержится". С кем и для чего - для Громова было очевидно. В эту ночь он ждал обоих.
Сазонова и Карину он взял у подъезда в половине второго — тихо, профессионально, пока Сазонов возился с ключами, а Карина листала косыми глазами телефон. Громов одним движением обездвижил чинушу: захват за запястье, разворот, колено в поясницу — не больно, но без вариантов. «Тихо, — сказал Громов. — Орать не надо. Никто не услышит.». Сазонов обмяк — сразу, как обмякают люди, у которых всю жизнь решали за них деньги, а не они сами.
Карина словно всё сразу поняла и повинуясь села в "Ниву" мужа, тараторя сбивчиво что-то, что Алексей совсем не слушал.
В машине Сазонов заговорил испуганно, но деловито, с интонацией человека, привыкшего решать проблемы деньгами.
— Громов, давай как взрослые люди. Чего ты хочешь? Хочешь я буду с тобой делиться? Хочешь переведу на кабинетную работу. Повысим тебя. В райцентр. Познакомлю тебя с серьезными людьми!
— Молчи, дурак. Не вышло в поле, решил в кабинете меня приморить? Или бумажками под статью подвести? — сказал Громов.
— Послушай, если ты про перчатки, то это всё она придумала, я вообще-то был против, я просто —
— Я сказал — молчи, таракан.
Сазонов замолчал. Огни города остались далеко позади, километры летели навстречу неизвестному.
Степь в три ночи — другой мир. Ни огней, ни звуков, только ветер в траве и запах грозы — тяжёлый, озоновый, живой. На юге небо зеленело низко и нехорошо. Громов знал эту зелень: так бывает, когда фронт идёт быстро и у него очень плохое настроение.
На подстанции он работал методично. Приставил лестницу к столбу на самой высокой точке в поле и заставил Сазонова пристегнуться страховочным поясом наверху — тот плакал от страха высоты и умолял, некрасиво, с соплями. Глаза он зажмурил, не в силах смотреть вниз. Громов спустился, и переставил лестницу к другой опоре по-соседству.
Карину повёл к этой опоре сам — взял под локоть, спокойно, без рывка. Она падала в ноги, кричала в истерике, волочилась, цеплялась за траву. Но ему удалось загнать и её туда же. Наверху закрепил страховку, выпрямился и посмотрел на неё. Она смотрела на него. Ни слезы, ни просьбы ей не помогли. Гроза будет совсем скоро.
— Я хочу, чтобы ты поняла кое-что, — сказал он. — Не потому что мне нужно выговориться. А потому что ты должна это знать, прежде чем небо примет решение по вам обоим.
Ветер ударил порывом. Он переждал.
— Ты пустая, — сказал он — негромко, без злобы. — Не жестокая, не злая — именно пустая. Там, где у людей сердце и душа — у тебя ничего нет. Совсем. И это не лечится. Поэтому я на тебя не злюсь. Мы с Димкой без тебя проживём. Поэтому лично я вас оставляю в живых и сейчас просто ухожу. А решение о тебе я оставляю тому, кто принимает их по-справедливости. Там, наверху.
Он посмотрел на небо. Грозовой фронт шёл в лоб — широкий, с разрядами, которые уже не мигали, а ударяли. Молнии угрожающе приближались и бить им кроме как в эти опоры было в степи некуда.
Карина молчала, ветер развевал её волосы во все стороны. Но пока он говорил — она медленно, почти незаметно повернула голову в сторону, туда, где на юге небо зеленело и рычало разрядами. Не от страха. Она считала расстояние до грозы. Даже сейчас — считала, взвешивала, искала выход. Это было почти восхитительно в своей последовательности.
— Ты до последнего ищешь вариант, — сказал Громов. — Это ты умеешь. Но варианта нет. Впервые в жизни — нет. Молись.
Громов сел в машину. Завёл. Поехал.
Их нашли на рассвете — живых. Разряд ударил в опору в четырёх метрах от Сазонова — тряхнуло так, что тот прикусил язык и потерял контроль над собой. Доктора сказали — сошел с ума от страха.
Карине повезло меньше. Разряд ударил точно в её опору — не в соседнюю, не в метре, а именно в ту, к которой она была пристёгнута. Ток ушёл в землю через металл, изоляторы выдержали, и это спасло её. Но воздух вокруг на долю секунды стал плазмой — и этой доли секунды хватило. Слух она потеряла сразу и навсегда: тишина опустилась глухая, ватная, без вариантов. Волосы с левой стороны исчезли, и кожа под ними стала розовой, гладкой, как у ребёнка. А на щеке — чуть ниже скулы — проступил след. В карточке написали: "фигура Лихтенберга". Тонкий красный рисунок, разбегающийся от виска к подбородку, похожий на дерево без листьев, на реку без воды, на трещину в том месте, где что-то ударило изнутри. Он не прошёл через неделю. Не прошёл через месяц. Он не пройдёт никогда.
Каждое утро она будет видеть его в зеркале.
Данные, переданные Пашке Ерёменко, оказались достаточными для возбуждения дела по четырём статьям. К обеду в управление электрификации пришли с обысками. Вот только подозреваемые - один в дурке, другой в стационаре.
Карину выписали из больницы под конвоем. Пока она сидела под стражей в СИЗО, выяснилось: все деньги и ценности, которые она копила, оформляя на маму, всё, что получила от Сазонова — а там нашлась и квартира, и счета, и даже машина — было оформлено через его фирму-однодневку. Фирму арестовали вместе с активами в первый же день обысков. Она вышла из схемы с нулём. Буквально. Женщина, которая всю жизнь считала людей инструментами для накопления, осталась с тем, с чем пришла: ни с чем. Через год она написала Громову письмо из колонии — три страницы мелким почерком. Он не вскрывал конверт. Положил в ящик стола и забыл.
***
Друзья, надоели рерайты на Дзене всякой ернуды, понравился мой авторский рассказ - поддержите подпиской, лайком и комментарием. С уважением, ко всем кому не безразлична тема!