Научная статья: Журавлев И.В., Тхостов А.Ш. Многомерность сознания: от феномена к явлению // Философия сознания: классика и современность. Вторые Грязновские чтения. М.: Издатель Савин С.А., 2007. С. 233–239.
I. Первая проблема, которую мы должны будем упомянуть, — это проблема различия между «феноменом» и «явлением». Обсуждая ее, мы сформулируем основной наш вопрос — вопрос о статусе «чувственной ткани» сознания. Возможно ли, чтобы в сознании существовало нечто «действительное», но в то же время онтологически первичное по отношению к любым способам оформления, моделирования сознанием, т.е. мыслимое как существующее вне самих этих способов? Используя метафору «зонда», мы постараемся показать, что «чувственная ткань» сознания возможна только как момент движения, скольжения различных способов моделирования друг относительно друга. Это приведет нас к проблеме тождественности предмета. Мы продемонстрируем, что, хотя предмет есть предмет сознания лишь в той мере, в какой он тождественен самому себе, это его качество парадоксальным образом может быть воспринято нами лишь как его нетождественность: так же, как обездвиженный глаз перестает видеть предметы, предмет, с которым не происходит никаких изменений, исчезает, перестает восприниматься. Отсюда мы перейдем к проблеме симультанности/сукцессивности и сформулируем некоторые положения об отношениях между мыслью и словом.
II. По М. Мамардашвили, различие между «феноменом» и «явлением» сводится к следующему. Любой акт извлечения знания о мире обладает собственной «плотностью», является событием в том мире, знание о котором (как некоторое объективированное содержание) извлекается в этом акте. Значит, необходимо различать знание как событие и знание как объективированное содержание, или отличать то, что «в действительности произошло», от знания о действительности, которое обладает характеристиками воспроизводимости и «включенности в цепь сообщения», отличать случившееся знание от знания случившегося. Не всё, что испытывается нами, в принципе может быть явлено: явлено то, для чего есть модели, то, что смоделировано. Чтобы внутри этой явленности найти «собственную опытную реальность деятельности и сознания», нужно «сдвинуться» на существование от содержания, «отцепить» эту реальность от «узнающих ее ментальных состояний». Феномен — это «то обладающее чувственной тканью образование сознания, которое выступает в объективирующем расцеплении ментального понимательного сочленения, и от бытия в котором мы не можем сместиться к представлению (как психическому объекту), содержащемуся в этом сращении и соотнесенному с предметными референтами, доступными и внешнему (или абсолютному) наблюдателю» [7, с. 39]. Феномен сам обладает онтологическими характеристиками, в то время как классически мыслимое явление ими не обладает — они относятся к сущности, а не к явлению. «Феномены локальны по отношению к тотальной перспективе (или замкнуты в своем мире по отношению к ней) и независимы: субъект может лишь добавлять их к внешним наблюдательным и логическим определениям — они есть или их нет. И в них содержится то, что “произошло в действительности” в смысле испытания мира, в отличие от последующего нароста, поддающегося гносеологическому анализу в том, что я называл дуальной структурой сознания» [7, с. 39].
Кажется, что с Мамардашвили нельзя согласиться: правомерно ли полагать, что нечто может быть данным вне акта моделирования, какую бы форму или какой бы уровень моделирования мы ни имели в виду? Но это возражение справедливо лишь в случае, если видеть структуру сознания, описанную Мамардашвили, как нечто статичное: вот — феномен, «здесь и сейчас» пережитое, а вот — «наросший» слой, образовавшийся в результате моделирования пережитого в формах сознания. Дело, однако, в том, что так видеть эту структуру нельзя.
Здесь нужно видеть динамичную систему, в которой различение «уровня феномена» и «уровня явления» достаточно условно, ибо феномен не за явлением, не за моделирующими образованиями: он внутри явления, и его можно понимать лишь как движение в самом явлении, обусловленное скольжением разных способов моделирования, категориального оформления друг относительно друга. Эксперименты по расслоению «воспринимаемого мира» и «воспринимаемого поля», вопреки выводам, которые часто делались на их основании, демонстрируют не способность человека воспринять чувственную ткань «саму по себе», а диссоциацию между разными способами категоризации, т.е. расщепленность самого явления, поскольку феномен «вытащить» из его движения в явлении никак нельзя: в том виде, в каком его пытаются обнаружить и описать, его не существует.
III. Сложность движения «от феномена к явлению» (в самом явлении) можно продемонстрировать при помощи метафоры «зонда». У испытуемого, использующего для изучения объекта зонд, ощущения локализуются не на границе руки и зонда, а на границе зонда и объекта (зонд включен в схему действий и не объективирован), но как только зонд начинает по каким-то причинам двигаться «сам», он сразу же объективируется. Наиболее важная особенность, позволяющая зонду «сворачиваться», — это его контролируемость, отсутствие «непредсказанных» изменений. В соответствии с фундаментальной интуицией инерции с зондом не должно происходить никаких «самопроизвольных» изменений — он должен быть механическим, мертвым проводником активности субъекта. Любая непредсказанность, обнаруживаемая зондом, интерпретируется как его активность и приводит к его вычленению, сдвигу границы субъективности. В качестве зонда могут рассматриваться идеология, мораль, закон, научная теория [8].
Мир существует для моего сознания постольку, поскольку он требует постоянного приспособления, осуществляющегося «здесь и сейчас». Плотность мира определяется степенью его «предсказуемости». Становясь «своим», мир начинает терять свою плотность, растворяясь в субъекте, продвигающем свою границу вовне. Человек перестает замечать, слышать и ощущать конструкцию своего жилища, родного города, знакомые запахи и звуки, удобную и привычную одежду и даже других, но знакомых и привычных ему людей. Попав в новые условия быта, столкнувшись с резкими переменами, он испытывает «культурный шок», со страхом и удивлением обнаруживая забытую невыносимую плотность бытия. Размерность субъектности резко сокращается, а в мире объектов появляются, казалось бы, уже давно исчезнувшие вещи, неудобные детали, непривычные отношения, создающие ощущение враждебного, непослушного, «чужого».
Рассмотрим пример. Человек, который часто ездит в метро, обычно испытывает неловкость, когда ему приходится идти по остановившемуся эскалатору, хотя таковой в принципе ничем не отличается от обычной лестницы. Заходя на эскалатор, мы ожидаем одного (его движений, которые в многократных ситуациях были усвоены нами, были «растворены» в сенсомоторике нашего тела), а сталкиваемся с чем-то другим (с неподвижностью эскалатора, которая оказывается для нас его «непредсказанностью»). Возникает расщепление внутри перцептивной схемы-зонда, выражающееся в «сворачивании» одной ее «части» и «разворачивании» другой. Но как можно воспринять неподвижный эскалатор, если в настоящий момент в нас «работает» перцептивная схема, направленная на восприятие движущегося эскалатора? Как можно воспринять нечто, чего мы не ожидаем? Ведь воспринимаемое всегда оформлено, всегда категоризовано, и миновать свой «оформляющий аппарат» предмет никак не может, он не может возникнуть в нашей голове минуя способ попадания в голову! Однако наша голова — не фотоаппарат, и переживаемое нами здесь и сейчас — не есть простой снимок, на который потом «нарастает» всё остальное.
Если бы восприятие не организовывалось подвижными перцептивными схемами, то мы действительно никогда не могли бы воспринять один предмет вместо другого, реальный предмет вместо ожидаемого. Необходимость жить в изменчивом мире требует от нас постоянного «ожидания неожиданностей», постоянного «высовывания в мир» перцептивных схем-зондов разной длины и конфигурации. При этом, в самом широком смысле, чем более непредвиденным для нас является событие, тем менее дифференцированными, более «примитивными» способами мы на него реагируем. Но это значит, что, именно в силу подвижности перцептивных схем, мы всегда воспринимаем не совсем то, что ожидали воспринять. Событие, полностью соответствующее нашим ожиданиям, мы как раз не воспринимаем, оно для нас исчезает, как исчезают движения эскалатора. Но точно также и событие, которое не соответствует никаким нашим ожиданиям, мы воспринять не сможем: восприятие происходит в «зазоре» между «предсказанностью» и «непредсказанностью», и величиной этого зазора, величиной интервала «сворачивания» и «разворачивания» перцептивной схемы-зонда, как раз и определяется степень реальности воспринимаемого события или объекта. Отсутствие такого интервала либо растягивание его до бесконечности ведет к утрате восприятия. В связи с этим, во-первых, можно напомнить, что события и объекты внутри нашего тела мы чаще всего не воспринимаем (интервал бесконечно мал), а во-вторых, можно упомянуть сформулированную еще Кантом мысль о том, что событие, которому не предшествовало никакое другое событие, нами в принципе не может быть воспринято (интервал бесконечно широк).
Сказанное подтверждается многочисленными экспериментами, например — опытами с денервацией глаза: обездвиженным глазом человек ничего не может увидеть, хотя все структуры внутри глаза остаются сохранными (отсутствие движения приводит к невозможности сформировать зрительный образ). Как обездвиженный глаз перестает видеть предметы, так и предмет, с которым не происходит никаких изменений, перестает быть воспринимаемым. Предмет, на который направлен мой взгляд, не исчезает только потому, что в акте видения мною предмета я постоянно взаимодействую с ним, постоянно приспосабливаюсь к его изменениям; предмет — это как раз то, что не тождественно самому себе (!), ибо тождественный предмет в принципе не может существовать, не может восприниматься; в качестве тождественности предмета нами воспринимается его нетождественность. В этом парадокс нашего предметного восприятия: опредмечивая мир, мы его «убиваем», обретая тем самым способность обмениваться предметами друг с другом (назвать словом можно только тождественную вещь), но «убитый» предмет мы никогда бы не увидели: мы видим в предмете его (и свою!) жизнь.
IV. Многие положения о перцептивной деятельности, в сознании современных специалистов связанные с разработками отечественных психологов XX века («восприятие есть деятельность», «предмет воспринимается не в голове, а в реальном пространстве»), в действительности перекочевали в психологию из работ философов. Мы приведем рассуждения А. Бергсона, близкие к нашим рассуждениям о расщеплении перцептивной схемы-зонда.
«Предметы, окружающие мое тело, отражают возможное действие моего тела на них» [1, с. 420]. Для обоснования этого положения Бергсон вводит понятие непредопределенности действия. «Восприятие появляется в тот самый момент, когда полученный материей импульс не продолжается в необходимой реакции. <…> амплитуда восприятия пропорциональна непредопределенности последующего действия» [1, с. 432]. Непредопределенность действия — и есть то, чем отличается воспринимающее существо от вещи. «Наше представление о материи есть мера нашего возможного действия на тела; оно получается после выключения всего, что не касается наших потребностей или вообще наших функций. <…> Наши “зоны непредопределенности” играют в некотором роде роль экрана. Они не прибавляют ничего к тому, что есть; они только пропускают реальное действие и задерживают действие виртуальное. <…> Воспринимать все влияния, со всех точек всех тел, значило бы снизойти до состояния материального предмета. Воспринимать сознательно значит выбирать, и сознание состоит прежде всего в этом практическом различении» [1, с. 437–450].
Во избежание путаницы отметим следующую вещь. То, что мы в предыдущем разделе назвали реальностью и поставили в зависимость от величины зазора между «предсказанностью» и «непредсказанностью», у Бергсона связывается с «виртуальным действием», и наоборот, по Бергсону, «реальное действие» совершается там, где упомянутый зазор бесконечно мал, т.е. там, где, по нашей терминологии, мы имеем дело с наименьшей степенью реальности. «Чем шире способность тела к действию (она символизируется усложнением нервной системы), тем обширнее поле, охватываемое восприятием. <…> Вследствие этого наше восприятие предмета, отличного от нашего тела, отделенного от него промежутком, никогда не выражает ничего, кроме виртуального действия. Но чем меньше становится расстояние между предметом и нашим телом, другими словами, чем опасность становится грознее или обещание непосредственнее, тем более виртуальное действие стремится превратиться в действие реальное. Дойдите теперь до последнего предела, предположите, что расстояния уже нет, то есть, что воспринимаемый предмет совпадает с нашим телом, другими словами, что наше собственное тело становится предметом восприятия. Тогда это совершенно специальное восприятие выразит уже не виртуальное, а реальное действие: именно во этом и состоит чувство. Наши чувства, следовательно, относятся к нашим восприятиям, как реальное действие нашего тела к его возможному или виртуальному действию. Его виртуальное действие касается других предметов и вырисовывается в этих предметах; его реальное действие касается его самого и вследствие этого вырисовывается в нем самом. <…> Внешние предметы воспринимаются мною там, где они находятся, в них самих, а не во мне, точно так же мои чувственные состояния испытываются там, где они возникают, т.е. в определенной точке моего тела» [1, с. 458–460].
Важно, однако, что мера «виртуальности» (непредопределенности) действия (или, по нашей терминологии, мера реальности воспринимаемого предмета) задается самим движением, самим действием, расслоением перцептивной схемы или, в самом широком смысле, жизнью сознания, а не является статичным, окостенелым отражением «возможного» действия с предметом. Так деятельность «простирается в мир» [7, с. 38]. Значит, феномен — это не то, что обязательно «в глубине» сознания, «за» или «под» наслоениями высших уровней. Как феномен выступает любой шажок в сторону «с конца» моделирующего образования, вызывающий его расщепление. Расщепление, зазор внутри этого моделирующего образования и вызывает последующие наслоения, вызывает работу новых моделирующих образований, выступающих как мостики над возникшим зазором, как «склеиватели» этого зазора. И тогда мы уже не имеем феномена: мы имеем то, что смоделировано, т.е. явление. Стало быть, феномен — это само движение сворачивания/разворачивания зонда, а моделирующий «нарост» по отношению к нему — это то, что сцепляет этот зазор, то, что превращает его в воспринимаемый предмет (ср., между прочим, слова А.А. Леонтьева о том, что предметные значения есть то, что «цементирует» чувственные образы [5, с. 126]). В свою очередь, появление этого нового «нароста» тоже создает зазор в моделирующем образовании другого уровня. В этом заключается вся сложность движения от феномена к явлению. Затронув один слой в сознании, мы приводим в движение все его слои.
Здесь вроде бы возникает противоречие с тем, что мы, цитируя Бергсона, говорили о «непредопределенности действия». Ведь мы говорили, что чем меньше зазор, т.е. чем меньше непредопределенность, тем меньшей реальностью обладает для нас воспринимаемое событие, тем ближе оно к полюсу симультанности (т.е. к полюсу «реального действия») — а значит, казалось бы, к полюсу событийности или феноменальности. Получается, что феномен — это как раз то, чего нет для нашего сознания. Но «интервал непредопределенности» по Бергсону — это, в наших терминах, скорее не интервал сворачивания/разворачивания зонда, а сам зонд. Этот момент окажется лишь тонкостью, если учесть, что чем «длиннее» зонд, тем больше может быть интервал его сворачивания/разворачивания. В полюсе «реального действия» бесконечно мал сам зонд, а соответственно, и интервал его возможных «движений». Отсутствие непредопределенности, отсутствие зазора — это и есть отсутствие феномена, события. Но это и отсутствие движения, жизни. Значит, из упомянутой тонкости следует очень важная деталь. Нельзя говорить, что полюс симультанности — это одновременно и полюс событийности (феноменальности). Событие симультанно, но оно не имеет полюса. Оно симультанно до тех пор, пока не смоделировано, и оно возможно только в описанном выше зазоре.
Аналогичным образом выстраиваются «отношения» между мыслью и словом. «То, что в мысли присутствует симультанно, в речи разверстывается сукцессивно», — писал Л.С. Выготский [2, с. 505]. Можно было бы, продолжая линию Бергсона, сказать, что мысль случается «в теле», а речь (слово) — «в мире», что мысль соответствует «реальному действию», а речь — «виртуальному действию». Но логика наших рассуждений заставляет нас «сместить» всю систему координат и вынести мысль из «полюса симультанности» (из «тела»!), приравнять мысль к событию, которое, будучи симультанным, не имеет полюса. Феномен живет в явлении, или, в других терминах, событие живет в предмете, мысль живет в слове: «…всякий действительно исполненный акт мысли можно рассматривать как событие. Событие, отличное от своего же собственного содержания» [6, с. 103]. Неудивительно, что и А.А. Леонтьев в одной из последних своих книг пришел к положению о том, что деятельность есть переход «пространства событий» в «пространство предметов», иначе говоря — переход бытия в знак [4]. Но если мысль живет в слове, то понимание слова (речи) тоже происходит в зазоре между «предсказанным» и «непредсказанным», в интервале движений зонда-значения: значение слова, поэтому, есть способ увидеть в мысли слово, увидеть мысль словесно, а не наоборот, не способ увидеть в слове мысль…
V. Итак, феномен — это не явление, с которого счистили все интерпретации, всю рефлексию. Нельзя найти феномен, счищая наросты с явления, как нельзя найти мысль, счищая наросты со слова. Под счищенным наростом всегда будет другой нарост: поэтому многие и попадали в ловушку, заключая, что мысль — это и есть слово (речь), и т.д. Напомним в связи с этим метафору Ж. Лакана, говорившего, что смысл высказывания существует только в движении, в «скольжении вдоль цепочки означающих» [3]. Останови движение — исчезнет смысл, прекратится жизнь.
Любое психологическое движение изменяет собственную систему координат. А это значит, что возврат от любой последующей точки в этом движении к предыдущей оказывается невозможным — ведь той точки, откуда начиналось движение, не существует: она «снята» в самом движении. Даже когда мы говорим о формировании зрительного образа, имея в виду простейшие движения глаза — например, требуемые для восприятия нарисованной окружности, — мы должны понимать, что этот образ постоянно создается, и его нельзя уподобить ни движению карандаша по бумаге, ни, тем более, нарисованной на бумаге фигуре. Психическое, в отличие от физического — по крайней мере, от физического, описываемого классическими законами, — всегда сжигает за собой мосты, оно не может быть приравнено к самому себе. В этом его великая загадка и великая драма.
Литература
1. Бергсон А.Материя и память // Творческая эволюция. Материя и память. Минск: Харвест, 1999. С. 413–668.
2. Выготский Л.С.Мышление и речь // Психология. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. С. 262–509.
3. Лакан Ж.Семинары. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. Книга 2. М.: Гнозис, Логос, 1999.
4. Леонтьев А.А.Деятельный ум. М.: Смысл, 2001.
5. Леонтьев А.А. Язык и речевая деятельность в общей и педагогической психологии: Избранные психологические труды. М.: Издательство Московского психолого-социального института; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2004.
6. Мамардашвили М.Как я понимаю философию. М., 1990.
7. Мамардашвили М. Классический и неклассический идеалы рациональности. М.: Издательство «Логос», 2004.
8. Тхостов А.Ш.Топология субъекта // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 1994. №№2–3.