Я сидела в плетеном кресле и смотрела, как муж нарезает мясо для шашлыка. Воскресенье. Десять утра. На столе уже стояла тарелка с помидорами и огурцами, которые мы сорвали с грядки час назад. Алексей ловко орудовал ножом и улыбался.
— Слушай, Лен, а давай в следующем месяце беседку новую купим? — спросил он, не поднимая головы. — Вон та, с крышей из поликарбоната, всего сорок тысяч.
Я сделала глоток кофе. Кофе был растворимый, потому что нормальную кофеварку мы так и не купили — все деньги уходили на ипотеку.
— Сорок тысяч — это не всего, — ответила я спокойно. — У нас дочка в школу собирается в сентябре. Форма, тетради, рюкзак. И машине твоей через месяц ТО проходить.
Алексей вздохнул, но спорить не стал. Он вообще не любил спорить. Спокойный, удобный, правильный муж. За это я его и полюбила восемь лет назад.
— Ладно, беседку потом, — согласился он и кинул на решетку первый кусок мяса. Шашлык зашипел, и по веранде пошел дымок с запахом чеснока и перца.
Дети носились по газону. Соньке, старшей, через месяц исполнялось десять. Она гонялась за пятилетним Пашкой с водяным пистолетом, и оба визжали так, что, наверное, было слышно на соседней улице. Я не делала им замечаний. Дача для того и нужна, чтобы дети орали и бегали, а не сидели в телефонах.
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Теплый ветер дул с реки. Где-то за забором лаяла соседская такса. Идиллия. Настоящая, долгожданная идиллия, за которую мы заплатили три года мучений с ремонтом. Мы купили эту дачу в ипотеку, когда Пашка еще не родился. Я тогда работала бухгалтером в небольшой фирме, а Леша — водителем в службе доставки. Копили, откладывали, отказывали себе во всем. Первое лето вообще спали на матрасах на полу, потому что на кровати не хватило денег. Но это была наша дача. Наша. Я вложила в нее не меньше, чем муж. Даже больше, если считать все мои сверхурочные.
— Мам, а когда шашлык? — подбежала ко мне Сонька, вся мокрая и счастливая.
— Через пятнадцать минут, — ответила я, открывая глаза. — Отнеси тарелки на стол, пожалуйста.
Сонька сморщила нос, но тарелки понесла. Хорошая девочка. Помогает, не спорит, учится на четверки и пятерки. Пашка тем временем плюхнулся прямо в траву и начал делать вид, что он спит. Я улыбнулась. В такие моменты мне казалось, что жизнь удалась. Не идеально, но вполне себе хорошо.
Леша перевернул шашлык, сбрызнул его уксусом и крикнул:
— Еще десять минут! Зови всех!
— Да кого звать-то? Мы и так все тут, — засмеялась я.
И в этот момент сработал домофон.
Сначала я не придала этому значения. Могли быть соседи — например, тетя Галя с пятого участка, которая постоянно забывала сахар или соль. Могли приехать друзья Леши по работе. Но когда муж услышал сигнал, его лицо изменилось. Он опустил нож и посмотрел в сторону калитки.
— Ты кого-то ждешь? — спросила я, уже чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой комок.
— Нет, — ответил Алексей слишком быстро. Слишком тихо.
Я встала с кресла и пошла к калитке. Сделала всего несколько шагов по деревянным доскам, которые мы сами стелили два года назад. За забором урчал двигатель. Дорогой. Не такси, не простая машина. Я выглянула в щель между досками и увидела серебристый «Мерседес».
Мое сердце ухнуло вниз.
— Леша, — позвала я, не оборачиваясь. — Это чья машина?
Он не ответил. Я обернулась. Муж стоял у мангала, белый как мел, и сжимал в руке бутылку с уксусом так сильно, что костяшки побелели.
— Леша, я тебя спрашиваю, — повторила я, и в голосе уже звенел металл. — Чья это машина?
Он открыл рот, но сказать ничего не успел. Потому что калитка распахнулась без стука, без звонка, без «можно войти?».
На пороге стояла Галина Петровна — моя свекровь.
Выглядела она так, будто собралась не на дачу, а на прием к губернатору. Темно-синее платье в мелкий горошек, туфли на низком каблуке, прическа, на которую уходит не меньше часа. И три сумки. Три огромные, тяжелые сумки, которые она тащила сама, потому что никто не вышел ее встречать.
— Ну что, встречайте, — сказала свекровь громко и с вызовом, словно не мы были хозяевами на своей земле, а она. — Что стоите, как неродные?
Я не двинулась с места. Просто смотрела на нее и ждала объяснений. Но Галина Петровна не считала нужным объяснять что-то мне. Она перевела взгляд на сына.
— Лёня, выходи, вещи выносить. Я остаюсь на неделю, а может, и дольше.
— Мам, а чего ты вдруг? — выдавил Алексей, и голос его прозвучал жалко и тонко, как у нашкодившего школьника.
— У меня в квартире ремонт, — отрезала свекровь. — Соседи сверху трубу прорвали, теперь у меня потолок весь в разводах, стены мокрые, дышать нечем. И не спрашивай, почему я не предупредила. Я мать, я имею право приехать к сыну без приглашения.
Она прошла мимо меня, даже не поздоровавшись. Мимо. Как будто я была не человек, а предмет мебели — кресло там или тумбочка. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но свекровь меня опередила.
— О, внуки, — запела она сладким голосом, и в этом голосе вдруг появилась такая фальшивая нежность, что у меня заныли зубы. — Сонечка, Пашенька, идите к бабушке.
Сонька подошла не сразу. Она вообще всегда побаивалась свекрови, хотя не могла объяснить почему. Пашка же, наоборот, бросился к бабушке, потому что маленький еще и не понимал, кто есть кто. Свекровь чмокнула его в макушку и тут же обернулась ко мне.
— Слушай, Лена, я, конечно, понимаю, выходные, все дела, но ты посмотри на детей, — сказала она, и в ее голосе засквозило знакомое, ледяное презрение. — Пашка мокрый весь, Сонька в грязи. Ты их вообще кормишь нормально или опять чипсами да сухомяткой?
Я сжала кулаки.
— Галина Петровна, дети играют на улице. Это дача. Здесь все мокрые и в грязи. И кормлю я их нормально, спасибо за беспокойство.
— Спасибо она говорит, — свекровь повернулась к сыну, будто я исчезла. — Лёня, ты слышишь? Она еще и хамит. Я, значит, приехала, переживаю за внуков, а она мне грубит.
Алексей молчал. Он просто стоял у мангала и смотрел в землю, как нашкодивший щенок. Я ждала, что он скажет хоть слово. Хотя бы «мама, давай спокойно». Хотя бы «Лена, не кипятись». Но он молчал. И в этом молчании было что-то страшное. Потому что я вдруг поняла: он не встанет на мою сторону. Он никогда не вставал. И сейчас не встанет.
Свекровь тем временем осмотрела участок. Ее взгляд скользнул по мангалу, по моим цветам, которые я высаживала два месяца, по плетеному креслу, в котором я только что пила кофе.
— А это что за безобразие? — ткнула она пальцем в грядку с розами. — Ты что, сама цветы сажала? Кто ж так сажает? Корни наружу, земля не рыхлена. Ни стыда ни совести.
Я промолчала. Потому что если бы я открыла рот, я бы заорала. Не криком, нет — матом. Но дети стояли рядом. Сонька смотрела на меня большими испуганными глазами, а Пашка просто хлопал ресницами.
— Так, Лёня, хватит стоять, — скомандовала свекровь. — Тащи мои сумки в дом. Я спать буду в большой спальне, а то у меня спина болит, мне на раскладушках не выжить.
Вот тут меня прорвало.
— Галина Петровна, — сказала я очень тихо, но так, что каждый звук резал воздух, как нож. — Большая спальня — наша комната. Там наши вещи, наша кровать, наш шкаф. Для гостей есть зал с диваном. Диван раскладывается, он удобный.
Свекровь медленно повернулась ко мне. В ее глазах горел холодный, расчетливый огонь.
— Деточка, — протянула она, и это «деточка» прозвучало хуже любого мата. — Ты вообще помнишь, кто эту дачу покупал?
Я замерла.
— Что значит «кто покупал»? — переспросила я, хотя прекрасно поняла, куда она клонит. — Мы покупали. Мы с Алексеем. В ипотеку.
— Ага, — кивнула свекровь, и на ее губах зазмеилась улыбка. — Мы с Алексеем. А кто первоначальный взнос давал? Я. Свои кровные, которые я двадцать лет копила на старость. Я дала вам двести тысяч на первый взнос. Так что, деточка, если считать по справедливости, то эта дача не ваша. Она моя. И я буду спать там, где захочу.
Я посмотрела на мужа. Он стоял и смотрел в землю.
— Леша? — позвала я.
Он поднял голову. В его глазах было столько боли и стыда, что мне на секунду стало его жаль. Но только на секунду.
— Лен, давай не при детях, — прошептал он.
— Нет, Леша, давай сейчас, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Твоя мать говорит, что дача ее. Ты с ней согласен?
Он молчал. О, Господи, он молчал.
Свекровь довольно улыбнулась, подхватила одну из своих сумок и направилась в дом. На пороге она обернулась.
— И кстати, Лена, шашлык я не ем. Жареное мне нельзя, давление. Сваришь мне куриную грудку с гречкой. И поживее, я с дороги голодная.
Она скрылась за дверью. А я осталась стоять посреди своего участка, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сонька тихонько заплакала. Пашка подошел ко мне и обнял за ногу.
— Мам, а бабушка злая, — прошептал он.
Я погладила его по голове и посмотрела на мужа.
— Ты скажешь ей, что она не права? — спросила я тихо.
Алексей вздохнул, взял бутылку с уксусом и вылил остатки на угли. Шашлык шипел и горел.
— Мама старая, Лен, — сказал он, не глядя на меня. — У нее давление. Нервы. Давай не будем скандалить. Всего на неделю.
Я закрыла глаза. В голове гудело. Где-то на соседнем участке все так же лаяла такса, и солнце светило так же ярко, но идиллия закончилась. Навсегда.
— Всего на неделю, — повторила я эхом. — Ты сам-то в это веришь?
Свекровь обосновалась в доме так, будто прожила здесь всю жизнь. За первые два часа она успела переставить все банки с крупами в шкафу, потому что «у тебя, Лена, бардак, ничего не найти». Она передвинула микроволновку с левого угла стола на правый, потому что «так удобнее подходить». Она помыла полы в прихожей, хотя я мыла их вчера вечером, и прокомментировала это так:
— У тебя, деточка, руки не из того места растут. Я за пять минут навела чистоту, а ты тут годами скребла бы.
Я молчала. Стиснув зубы, я молчала, потому что дети были рядом, а муж смотрел на меня умоляющими глазами. Он не просил прощения. Он просто смотрел так, будто я должна понять и простить. Я не понимала. Я злилась. Но я молчала.
В большой спальне свекровь устроила настоящий переполох. Она выдвинула все ящики комода, перебрала мои вещи и сложила их в пакет.
— Это что такое? — спросила я, застав ее за этим занятием.
— А ты не видишь? — свекровь даже не обернулась. — Наводнение у меня в квартире. Я приехала с вещами, мне нужно место. Твои тряпки я в пакет сложила, забирай в зал.
— В пакет? — мой голос дрогнул. — Галина Петровна, там мои рабочие блузки. Они висели на плечиках, чтобы не мялись. Вы их в пакет скомкали?
— А что мне, с твоими тряпками церемониться? — свекровь наконец повернулась ко мне, и в ее руках была моя любимая шелковая блузка. Та самая, которую я купила на распродаже за полцены и берегла для важных отчетов. — Вот это вообще ужас какой-то. Китайский шелк, наверное, за копейки купила.
— Отдайте, — сказала я и шагнула вперед.
Свекровь не отдала. Она швырнула блузку в пакет прямо у меня на глазах. Я слышала, как ткань трется о пластик, и внутри меня что-то щелкало. Как будто лопнула последняя ниточка терпения.
— Леша! — крикнула я, повернувшись к двери.
Муж прибежал через минуту. Он стоял на пороге спальни, переводил взгляд с меня на мать и молчал.
— Скажи ей, — потребовала я. — Скажи, что нельзя перекладывать мои вещи без спроса.
— Мам, ну зачем ты так? — тихо сказал Алексей, и в его голосе не было ни гнева, ни твердости. Одна усталость. — Могла бы просто попросить.
— Я попросила, — отрезала свекровь. — Я сказала, что мне нужно место. А она устроила истерику из-за какой-то тряпки. Ты посмотри на нее, Лёня, она же ненормальная. Из-за блузки скандал на пустом месте.
Я выдохнула. Глубоко. Медленно. Потому что если бы я не выдохнула, я бы закричала. Или заплакала. Или схватила этот пакет и вышвырнула его на улицу вместе с вещами свекрови.
— Ладно, — сказала я тихо. — Ладно.
Я взяла пакет со своими вещами и вышла из спальни. За моей спиной свекровь довольно хмыкнула. Муж не пошел за мной. Он остался с ней. Как всегда.
Час спустя я готовила обед. Свекровь заявила, что шашлык она не ест, потому что у нее гастрит и гипертония и вообще жареное — это яд. Я поставила на плиту кастрюлю с гречкой и куриное филе на пару. Пока гречка варилась, свекровь ходила по кухне и комментировала каждый мой шаг.
— Ты солишь? А я просила без соли. У меня давление. Ты меня убить хочешь?
— Галина Петровна, я еще не солила, — ответила я, помешивая гречку.
— Смотри мне. И курицу не пересуши. Ты вечно все пересушиваешь, потому что готовить не умеешь. Лёня мой бедный, сколько лет с тобой мучается, нормальной еды не видит.
Я промолчала. Я научилась молчать. За восемь лет брака я прошла хорошую школу выживания. Главное правило — не кормить тролля. Свекровь была троллем. Профессиональным, опытным, с двадцатилетним стажем.
Когда обед был готов, я позвала всех к столу. Сонька и Пашка сели за маленький столик на веранде, как всегда летом. Алексей устроился рядом со мной. Свекровь села во главе стола. Это была моя привычная позиция, но она заняла ее так естественно, будто всегда здесь сидела.
— Ну что, внуки, идите к бабушке, — позвала она сладким голосом. — Соня, ты ешь нормально или опять мать тебя фастфудом кормит?
— Мама готовит вкусно, — тихо сказала Сонька, не поднимая глаз.
— Вкусно? — свекровь взяла вилку и ткнула ею в курицу. — Это не вкусно, это диетическое безобразие. Но мне по состоянию здоровья можно только такое. А вот тебе, Соня, нужны витамины. Ты вон бледная какая. Мать, наверное, на диеты свои посадила.
— Галина Петровна, Соня здорова, — сказала я, сжимая вилку. — У нее просто кожа светлая, в папу.
— В папу, говоришь? — свекровь усмехнулась. — В моего сына? А ты посмотри на нее. Она копия твоей матери. Такая же бледная немочь. Хорошо, что Паша в нашего рода пошел, а то непонятно, кого ты тут вырастишь.
Я отложила вилку.
— Извините, — сказала я ледяным тоном. — Вы хотите сказать, что мои дети вам не нравятся?
— Я хочу сказать, что ты их неправильно воспитываешь, — свекровь даже не поморщилась. — Соня должна заниматься музыкой, а не бегать с этим дурацким пистолетом. Паша вообще не выговаривает букву «р», а ты ничего не делаешь.
— Паше пять лет, — напомнила я. — В пять лет буква «р» — это норма.
— Норма, когда логопед занимается, — отрезала свекровь. — А ты, я смотрю, не занимаешься. У тебя все выходные на шашлыки да на кресла.
Я посмотрела на мужа. Алексей сидел, уткнувшись в тарелку, и жевал гречку. Он буквально жевал и не поднимал глаз. Я ждала. Может быть, сейчас он скажет хоть слово. Может быть, он скажет «мама, хватит». Он не сказал.
— Леша, — позвала я тихо.
Он поднял голову. В его глазах была мольба. Та самая мольба, которую я видела тысячу раз. «Лена, не надо, не при детях, не при маме, давай потом». Потом никогда не наступало.
— Мам, давай поедим спокойно, — сказал он наконец.
— Я спокойно и ем, — свекровь отправила в рот кусок курицы и поморщилась. — Пересушила, как всегда.
Я встала из-за стола. Взяла свою тарелку и пошла на веранду, к детям. Сонька посмотрела на меня встревоженно.
— Мам, ты чего не ешь?
— Не хочется, дочка, — ответила я и улыбнулась. Улыбка вышла кривой и жалкой. — Давайте лучше в бадминтон после обеда поиграем?
Пашка захлопал в ладоши. Сонька кивнула, но в ее глазах оставалось беспокойство. Она уже большая. Она все понимает.
После обеда я мыла посуду. Свекровь ушла в сад — проверять мои цветы, как она выразилась. Я слышала, как она ходит по дорожкам и комментирует вслух:
— Ну и безобразие. Розы не обрезаны. Клумба не прополота. И это называется дача? Позор.
Я терла тарелки с такой силой, что чуть не разбила одну. Алексей зашел на кухню, встал за моей спиной.
— Лен, ты извини, — сказал он глухо.
— За что извинишь? — спросила я, не оборачиваясь. — За то, что твоя мать перерыла мои вещи? За то, что она оскорбляет меня при детях? За то, что ты молчишь?
— Она старая, — повторил Алексей свое любимое заклинание. — У нее давление. Она переживает.
— Она не переживает, — я выключила воду и повернулась к мужу. — Она ненавидит меня. И ты это знаешь.
Алексей отвел глаза. Он всегда отводил глаза, когда речь заходила о его матери. Я смотрела на его лицо — усталое, виноватое, но при этом какое-то пустое. Как будто внутри него не было ничего, кроме страха перед матерью.
— Леша, ты можешь мне ответить честно? — спросила я. — Кто для тебя важнее? Я и дети или твоя мать?
— Не ставь вопрос так, — попросил он.
— Я ставлю, — сказала я жестко. — Потому что сейчас твоя мать переехала в наш дом, выкинула мои вещи из спальни и оскорбляет меня при детях. А ты молчишь. Ты как будто не видишь и не слышишь.
— Я вижу, — Алексей провел рукой по лицу. — Лен, ну что я могу сделать? Она не уедет, если я на нее накричу. Она только больше заведется.
— А если я скажу ей, чтобы она уехала? — спросила я.
— Не надо, — испугался он. — Пожалуйста. Не надо скандала. Она уедет через неделю, обещаю.
— Ты сам в это веришь? — спросила я. — Ты правда веришь, что она уедет через неделю?
Алексей не ответил. Он просто развернулся и вышел. Я осталась одна на кухне, среди мокрой посуды и запаха гречки.
Через час я вышла в сад. И замерла.
Моя клумба. Та самая, которую я сажала два месяца, выбирая каждый цветок, каждое место. Розы, пионы, лаванда. Я поливала их каждое утро, я полола, я разговаривала с ними. А теперь на клумбе было пусто. Две розы лежали на земле, вырванные с корнем.
— Что это? — спросила я.
Свекровь стояла рядом с лопатой. В руке у нее был еще один куст — моя любимая роза чайно-гибридная, которую я привезла из питомника за городом.
— Я пересаживаю, — сказала свекровь спокойно. — Ты посадила слишком тесно, цветы мешают друг другу. Я делаю правильно.
— Это моя клумба, — мой голос задрожал. — Моя. Я сажала эти цветы. Вы не имеете права их трогать.
— Имею, — свекровь воткнула лопату в землю. — Потому что это дача моего сына, а ты здесь никто.
— Дача не вашего сына, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. — Дача наша общая. Мы купили ее в браке. И я имею право здесь находиться и сажать то, что хочу.
— Ой, не смеши меня, — свекровь усмехнулась. — Ты пришла в дом моего сына, родила детей и думаешь, что стала хозяйкой? Нет, деточка. Хозяйка здесь я. И пока я жива, ты будешь делать так, как я скажу.
Она выдернула еще один куст. Я смотрела на землю, на сломанные корни, на лепестки, которые осыпались на траву. И вдруг я поняла, что это не про цветы. Это про границы. Мои границы. Которые свекровь переступала снова и снова, а муж молчал.
— Галина Петровна, — сказала я очень тихо. — Уберите лопату.
— Что? — она не поняла.
— Уберите лопату, — повторила я. — И оставьте мои цветы в покое. Или я вызову полицию.
Свекровь замерла. Потом медленно выпрямилась и посмотрела на меня так, будто я ударила ее.
— Полицию? — переспросила она. — Ты собралась вызывать полицию на меня, мать своего мужа?
— Да, — сказала я. — Потому что вы уничтожаете мою собственность. А это статья. И я не шучу.
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом бросила лопату, развернулась и пошла к дому.
— Лёня! — заорала она так, что соседская такса залилась лаем. — Лёня, иди сюда! Твоя жена грозит мне полицией!
Я осталась стоять посреди сада, среди вырванных роз. И смотрела на дом, откуда уже выбегал мой муж. В его глазах был страх. Но не за меня. За мать. Всегда за мать.
Алексей выбежал из дома такой быстрый, будто за ним горело. Он даже не спросил, что случилось. Он посмотрел на мать, на ее раскрасневшееся лицо, потом на меня, стоящую среди вырванных роз с лопатой в руках. И я сразу поняла, на чьей он стороне. Не потому что я виновата. А потому что он боялся ее больше, чем меня.
— Лена, ты чего? — крикнул он издалека. — Ты зачем на маму кричишь?
— Я не кричу, — ответила я спокойно, хотя внутри все кипело. — Я прошу ее не трогать мои цветы. Она вырывает их с корнем.
— Я пересаживаю! — закричала свекровь, и в ее голосе вдруг появились слезы. Истерические, фальшивые, но слезы. — Я хотела как лучше, для нее же стараюсь, а она на меня с полицией! Лёня, ты слышишь? Родная мать, которая тебя родила, вырастила, которая двести тысяч на эту дачу отдала, теперь должна бояться полиции в твоем доме!
— Мам, успокойся, — Алексей подошел к ней и взял за локоть. — Никто не будет вызывать полицию. Лена просто погорячилась.
— Я не горячилась, — сказала я твердо. — Я сказала: если она еще раз тронет мои цветы, я вызову полицию. И я сделаю это.
Алексей посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое. Не просто мольба и усталость. Там появилась злость. Он злился на меня. На меня, а не на мать, которая устроила тут погром.
— Зайди в дом, — сказал он тихо.
— Что? — не поняла я.
— Зайди в дом, Лена, — повторил он громче. — Не при детях. Я сам разберусь.
— Ты сам разберешься? — я не сдержала усмешку. — Ты всегда сам разбираешься, Леша. Восемь лет ты разбираешься. И каждый раз это значит, что я должна проглотить и улыбнуться.
— Лена, не надо, — он сжал кулаки.
— А что надо? — спросила я, и мой голос пошел вверх. — Надо, чтобы я молча смотрела, как твоя мать выкидывает мои вещи? Как она перерывает мои ящики? Как она вырывает цветы, которые я сажала два месяца?
— Она старая женщина!
— А я твоя жена! — крикнула я. — Я мать твоих детей! Это хоть что-то значит?
Свекровь, которая до этого стояла и слушала с победоносным видом, вдруг схватилась за сердце.
— Ой, — простонала она. — Ой, Лёня, мне плохо. Давление скакнуло. Она меня доведет, она меня в гроб загонит.
Алексей мгновенно переключился на мать. Он подхватил ее под локоть, повел к дому.
— Мам, пойдем, я таблетку дам. Пойдем, не переживай.
— Она меня убивает, — продолжала стонать свекровь, но я заметила, как она обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах не было боли. Там была насмешка. Чистая, открытая, торжествующая насмешка. Она знала, что выиграла этот раунд. И она знала, что я это вижу.
Я осталась одна. Среди сломанных роз, с лопатой в руках и с чувством, что меня предали. Не свекровь. Ее я давно не ждала ничего другого. Меня предал муж. Тот, кто клялся, что мы одна семья. Тот, кто обещал, что всегда будет на моей стороне.
Вечером я сидела на веранде и смотрела, как темнеет небо. Дети уже спали. Сонька долго не могла уснуть, все спрашивала, почему бабушка злая и почему папа с ней не спорит. Я не знала, что ответить. Я сказала, что бабушка просто устала с дороги. Сонька не поверила. Она умная девочка.
Алексей вышел на веранду через час после того, как уложил мать. Он сел рядом, на соседнее кресло, и долго молчал. Я тоже молчала. Я ждала. Пусть он первый начнет.
— Ты зря на нее кричала, — сказал он наконец.
— Я не кричала.
— Ты угрожала полицией.
— Потому что она уничтожала мою собственность, — повторила я. — Леша, это закон. Если кто-то приходит в твой дом и ломает твои вещи, ты имеешь право вызвать полицию. Даже если этот кто-то — твоя мать.
— Она не ломала, она пересаживала.
— Она вырвала розы с корнем, — я повернулась к нему. — Ты видел, что осталось от клумбы?
Алексей отвел глаза. Он видел. Конечно, видел. Но он не хотел признавать, что мать была не права. Потому что если признать, что мать не права, то придется что-то делать. А делать он ничего не хотел. Легче было сделать виноватой меня.
— Лен, давай договоримся, — начал он осторожно. — Ты не будешь провоцировать маму. А я поговорю с ней, чтобы она не трогала твои цветы.
— Ты поговоришь? — я не поверила своим ушам. — Леша, ты серьезно? Ты сейчас предлагаешь мне не провоцировать твою мать, которая приехала без приглашения, заняла нашу спальню, выкинула мои вещи и перерыла клумбу?
— Она не выкидывала, она переложила в пакет, — поправил он.
Я встала.
— Знаешь что, Алексей? Я больше не хочу с тобой разговаривать. Иди к маме. Она там одна, без тебя скучает.
— Лена, ну зачем ты так? — он тоже встал.
— Так, — сказала я. — Потому что я устала. Устала быть на втором месте. Устала терпеть. Устала быть для тебя кем-то, кого можно потерпеть, пока мама рядом.
Я ушла в зал, где на диване были сложены мои вещи из пакета. Я разобрала их, повесила блузки на спинку стула, легла и закрыла глаза. Алексей не пришел. Он остался на веранде. Или пошел к матери. Мне было все равно.
Утром я проснулась от шума. Кто-то гремел посудой на кухне, громко разговаривал, смеялся. Я взглянула на часы — семь утра. В семь утра в выходной день.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Свекровь стояла у плиты в моем фартуке. Она жарила яичницу на моей сковородке, помешивала моей лопаткой и разговаривала с Алексеем. Тот сидел за столом, пил чай и кивал.
— Доброе утро, — сказала я, входя.
Свекровь даже не обернулась.
— Доброе, если не врать, — буркнула она. — Проспала, значит. Детьми кто заниматься будет? Соня уже час не спит, сама себе бутерброд сделала.
— Соня умеет делать бутерброды, — ответила я спокойно. — Она самостоятельная девочка.
— Самостоятельная, — фыркнула свекровь. — Самостоятельная, потому что мать ею не занимается. Лёня, ты посмотри на нее. Спать любит, а детей кормить некогда.
— Галина Петровна, — сказала я, садясь за стол напротив мужа. — Я работаю на полную ставку, веду дом, забочусь о детях и еще нахожу время на дачу. Если вы считаете, что я сплю слишком много, я могу уехать в город и оставить вас здесь с внуками. Посмотрим, как вы справитесь.
Свекровь резко повернулась.
— Ты мне угрожаешь?
— Я констатирую факт, — ответила я. — Вы меня критикуете. Я предлагаю вам доказать, что вы лучше. Поживите с детьми пару дней без меня.
— Я растила сына одна, между прочим, — свекровь уперла руки в бока. — И ничего, вырос человек.
— Вырос, — согласилась я. — Только почему-то боится вам слово поперек сказать.
Алексей поперхнулся чаем.
— Лена, хватит, — сказал он строго. Я впервые услышала в его голосе эту нотку. Он пытался быть главным. Это выглядело жалко.
— Не хватит, — ответила я. — Я больше не буду молчать. Твоя мать ведет себя как хозяйка в нашем доме, а ты позволяешь. И я хочу знать, когда она уезжает.
Свекровь и Алексей переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Сговор. Они обсуждали это без меня.
— Что? — спросила я, глядя то на одного, то на другую.
— Мама поживет подольше, — сказал Алексей, не глядя на меня. — У нее в квартире ремонт затянется. Соседи затопили не только ее, но и квартиру снизу, теперь комиссия, экспертиза. Месяца два, наверное.
— Два месяца? — я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Ну или пока не решат, — добавила свекровь с довольным видом. — Я же не виновата, что ремонт затягивается. Деточка, тебе придется потерпеть.
— Ты знал? — спросила я мужа. — Ты знал, что она остается не на неделю?
Алексей молчал. Он снова молчал, и это молчание было громче любых слов.
— Знал, — сказала я сама за него. — Ты знал еще вчера. И не сказал мне. Ты предпочел, чтобы я думала, что она уедет через неделю, а сам планировал два месяца с ней под одной крышей.
— Лена, ну я хотел сказать, но ты была такая злая, — начал оправдываться он.
— Я была злая? — я встала из-за стола. — Твоя мать вырыла мои розы, а я была злая? Леша, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты ставишь ее интересы выше наших. Выше моих. Выше детей.
— Не преувеличивай, — буркнул он.
— Я не преувеличиваю, — сказала я. — Я говорю правду. И если ты не скажешь ей, чтобы она уважала мои границы, я сделаю это сама. Жестко.
Свекровь стояла у плиты и улыбалась. Она улыбалась так, будто смотрела любимый сериал. Ей нравилось. Ей нравилось, что мы ссоримся. Ей нравилось, что сын выбирает ее.
— Что ты сделаешь? — спросила она сладким голосом. — Полицию вызовешь? Давай, вызывай. Посмотрим, что они скажут, когда узнают, что я дала деньги на эту дачу.
— Вы дали двести тысяч на первый взнос, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Это не делает вас владелицей. Это делает вас человеком, который помог родственникам. И если вы продолжите уничтожать мое имущество, я подам на вас в суд.
— В суд? — свекровь засмеялась. — На мать своего мужа? Ты смешная.
— Посмотрим, кто будет смеяться, — ответила я.
Я вышла из кухни, прошла в зал, взяла телефон и набрала номер. Не в полицию. Адвоката. У меня была знакомая, которая вела наши документы при покупке дачи. Она объяснила мне тогда все тонкости совместно нажитого имущества.
— Алло, Ирина? Привет, это Лена, — сказала я тихо, чтобы никто не слышал. — У меня проблема. Свекровь приехала на дачу, живет без моего согласия, портит имущество, угрожает. Что я могу сделать?
Ирина говорила долго и по делу. Она объяснила, что без моего согласия свекровь не имеет права находиться в доме дольше нескольких дней, если это нарушает мой покой. Что я могу написать заявление в полицию о мелком хулиганстве. Что могу подать иск о защите прав собственности. И что самое главное — никакие двести тысяч, подаренные до брака или во время, не дают свекрови прав на дачу, если она не вписана в документы.
— Спасибо, — сказала я и положила трубку.
Я вернулась на кухню. Свекровь сидела за столом, пила чай и смотрела на меня с презрением. Алексей курил на веранде, хотя бросил два года назад.
— Я только что говорила с адвокатом, — сказала я, входя. — Галина Петровна, вы не имеете права находиться здесь без моего согласия. Вы гостья, а не хозяйка. Если вы еще раз тронете мои вещи или мои цветы, я напишу заявление в полицию. Это не угроза. Это обещание.
Свекровь поперхнулась чаем.
— Ты не посмеешь, — прошипела она.
— Посмею, — сказала я. — И знаете что? Дача наша общая с Алексеем. И если дело дойдет до развода, я заберу половину. А может быть, и больше, потому что я докажу, что вкладывала больше.
— Лена! — крикнул Алексей с веранды.
— Что Лена? — я повернулась к нему. — Ты выбираешь. Или ты сейчас говоришь своей матери, чтобы она уехала и не лезла в нашу жизнь. Или я уезжаю. С детьми. И подаю на развод.
— Ты не имеешь права забирать детей, — сказал он, побледнев.
— Имею, — ответила я. — Потому что ты не обеспечиваешь им безопасную среду. Психическое насилие со стороны твоей матери — это тоже насилие. И суд это учтет.
В кухне повисла тишина. Свекровь смотрела на меня с ненавистью. Алексей смотрел на меня с ужасом. А я смотрела на них обоих и понимала: я больше не буду жертвой. Хватит.
— Итак, — сказала я, скрестив руки на груди. — Кто скажет первым?
Тишина на кухне длилась ровно десять секунд. Я считала про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре, пять. Свекровь смотрела на меня так, будто я ударила ее ножом. Алексей стоял на пороге веранды и не мог вымолвить ни слова. Шесть, семь, восемь. Пашка завозился в спальне, и я услышала его сонный голос. Девять. Сонька что-то сказала брату шепотом. Десять.
— Ты ненормальная, — сказала свекровь, и голос ее дрожал от злости. — Ты больная ненормальная, если думаешь, что сможешь забрать детей у моего сына.
— Я ничего не думаю, — ответила я спокойно. — Я знаю свои права. И я знаю, что суд всегда на стороне матери, если отец не докажет обратное. А он не докажет, потому что он хороший отец. Но он и не сможет доказать, что я плохая мать. Потому что это неправда.
— Лена, прекрати, — Алексей наконец вошел в кухню. Он был бледный, как полотно, и руки у него тряслись. — Прекрати запугивать маму.
— Я не запугиваю, — сказала я. — Я защищаю себя. Разницу чувствуешь?
Свекровь вдруг заплакала. Настоящими слезами, не фальшивыми, как вчера. Она села на стул, закрыла лицо руками и зарыдала.
— Господи, за что мне это? — причитала она сквозь слезы. — Я сына растила одна, ночей не спала, работу бросила, чтобы он в институт поступил. А теперь эта пришла, детей отобрать хочет, дом отобрать хочет. За что, Господи?
Я смотрела на нее и не чувствовала жалости. Странно. Раньше я всегда жалела свекровь, когда она плакала. Раньше я верила, что ей действительно плохо. Раньше я бежала давать ей таблетку от давления, успокаивала, обещала, что все наладится. Но сегодня я не чувствовала ничего, кроме усталости. Огромной, тяжелой, въевшейся в кости усталости.
— Галина Петровна, — сказала я тихо. — Вы можете плакать сколько угодно. Это не изменит фактов. Вы приехали без приглашения. Вы заняли мою спальню. Вы выкинули мои вещи. Вы вырвали мои цветы. Вы оскорбляли меня при детях. И вы не извинились ни разу.
— Я должна извиняться? — свекровь отняла руки от лица. Глаза у нее были красные, но взгляд жесткий. — Я, мать, должна извиняться перед тобой?
— Да, — сказала я. — Вы должны извиниться. И вы должны уехать. Сегодня.
Алексей шагнул ко мне.
— Лена, ты не можешь выгонять мою мать.
— Могу, — ответила я. — Потому что это мой дом тоже. И я имею право жить без постоянного стресса. Если ты не хочешь, чтобы она уезжала, тогда уеду я. Выбирай.
— Ты ставишь ультиматум? — он посмотрел на меня с болью и злостью одновременно.
— Да, — сказала я. — Первый раз за восемь лет. Потому что больше нет сил.
В этот момент в кухню вошла Сонька. Она стояла в дверях, сонная, растрепанная, в своей розовой пижаме с единорогами. Она смотрела на нас всех по очереди — на бабушку, на папу, на меня. И в ее глазах был такой взрослый, такой тяжелый взгляд, что у меня сжалось сердце.
— Мам, — сказала она тихо. — А вы опять ссоритесь?
Я присела перед ней на корточки.
— Нет, дочка, мы не ссоримся, — сказала я мягко. — Мы разговариваем.
— Бабушка плачет, — заметила Сонька. — Она всегда плачет, когда вы с папой ссоритесь.
— Бабушка расстроена, — сказала я. — Но это не твоя забота. Иди, разбуди Пашку, я сделаю вам завтрак.
Сонька посмотрела на отца. Алексей отвел глаза. Она вздохнула — совсем как взрослая — и ушла.
Я выпрямилась и посмотрела на свекровь.
— Вы видите? — спросила я. — Даже десятилетний ребенок понимает, что происходит. Она чувствует напряжение. Она страдает. Вы этого хотите?
Свекровь молчала. Она смотрела в стол и молчала. Впервые за все время она не нашла, что сказать.
— Я сейчас сделаю детям завтрак, — сказала я. — А вы, Галина Петровна, решайте. Или вы собираете вещи и уезжаете до обеда. Или я собираю вещи и уезжаю с детьми в город. Третьего не дано.
Я отвернулась к плите, включила конфорку, поставила сковороду. Сзади я слышала, как свекровь зашевелилась, как Алексей сказал шепотом: «Мам, давай выйдем». Они вышли на веранду. Я не оборачивалась. Я жарила яичницу, резала хлеб, наливала сок. Делала вид, что ничего не случилось. Но внутри у меня все дрожало.
Они говорили минут двадцать. Я не слышала слов, только приглушенные голоса и иногда всхлипы свекрови. Пашка прибежал на кухню, обнял меня за ногу, попросил какао. Сонька села за стол и молча смотрела в окно. Я поставила перед ними тарелки, и они начали есть. Дети всегда едят, даже когда вокруг катастрофа. Это их спасает.
Когда завтрак закончился, я помыла посуду, одела детей и отправила их на улицу. Сказала, чтобы играли в бадминтон и не подходили к дому. Сонька посмотрела на меня снова тем взрослым взглядом и кивнула. Она все поняла.
Я вышла на веранду. Алексей и свекровь сидели на скамейке. Свекровь была красная, с опухшими глазами, но уже не плакала. Алексей курил. У его ног лежала пепельница, полная окурков.
— Ну? — спросила я, прислонившись к косяку.
— Мама уедет, — сказал Алексей, не глядя на меня. — Но не сегодня. Завтра утром.
— Почему не сегодня? — спросила я.
— Потому что поздно, — ответил он. — Дорога долгая, мама устанет. И потом, нужно вещи собрать.
— Вещи она уже собрала, — сказала я. — Вчера, когда перекладывала мои. Свои сумки так и стоят в прихожей.
Алексей поднял на меня глаза. В них была усталость и какая-то обреченность.
— Лена, ну дай ей хотя бы переночевать. Не выгоняй же ты человека на ночь глядя.
— Я не выгоняю, — ответила я. — Я предлагаю уехать сейчас. Светло, дороги сухие, часа три езды. Она будет дома к обеду.
— У меня давление, — прошептала свекровь. — Я не могу сейчас за руль.
— Вы не за рулем, — напомнила я. — Леша за рулем. Он отвезет вас и вернется. Или я сама его отвезу и вернусь на такси. Не проблема.
Свекровь посмотрела на меня с ненавистью. Настоящей, глубокой, многолетней ненавистью, которую она копила все восемь лет моего брака с ее сыном.
— Ты всегда меня ненавидела, — сказала она вдруг. — С первого дня. Я пришла в ваш дом после свадьбы с пирогом, а ты даже чаю мне не предложила.
— Я предложила, — ответила я спокойно. — Вы отказались, потому что чай был не тот сорт. И сказали, что я не умею заваривать.
— Потому что не умеешь! — выкрикнула свекровь. — Ты ничего не умеешь! Ни готовить, ни детей воспитывать, ни мужа ублажать. Ты никчемная!
— Мама! — крикнул Алексей.
— Что мама? — свекровь вскочила со скамейки. — Это правда! Она тебя недостойна! Она из простой семьи, без образования, без денег. Ты могл найти лучше!
— Хватит! — Алексей тоже вскочил. Он был выше матери на голову, и сейчас он смотрел на нее сверху вниз, и впервые в его взгляде я увидела не страх, а гнев. — Хватит, мама! Ты переходишь границы!
— Я перехожу границы? — свекровь отшатнулась. — Это она тебя настраивает против меня! Это она!
— Никто меня не настраивает, — сказал Алексей, и голос его звучал твердо. — Я сам вижу. Ты приехала без спроса. Ты заняла нашу спальню. Ты выкинула Ленины вещи. Ты вырвала ее цветы. Я молчал, потому что ты мать. Но ты права не была ни разу.
Я замерла. Я не верила своим ушам. Алексей — тот самый Алексей, который всегда молчал и просил не скандалить — сейчас говорил это своей матери. Своей страшной, властной, вечно всем недовольной матери.
— Ты… ты на меня кричишь? — свекровь схватилась за сердце, но на этот раз я не поверила. И Алексей, кажется, тоже.
— Не надо, мама, — сказал он устало. — Сердце у тебя здоровое, кардиограмма в прошлом месяце была отличная. Я сам тебя возил.
Свекровь опустилась на скамейку. Она смотрела на сына так, будто видела его впервые.
— Ты выбираешь ее? — спросила она тихо. — После всего, что я для тебя сделала, ты выбираешь ее?
— Я выбираю свою семью, — ответил Алексей. — Лену и детей. Мама, я тебя люблю, но ты не имеешь права так с ней обращаться. Это наш дом. Наши правила. Если ты хочешь быть частью нашей жизни, ты должна это уважать.
Свекровь молчала. Она смотрела на свои руки, на старые, жилистые руки с набухшими венами. Потом медленно поднялась.
— Хорошо, — сказала она ледяным голосом. — Я уеду. Но запомни, сынок. Ты пожалеешь. Она тебя бросит, как только дети вырастут. И тогда ты приползешь ко мне. Но меня уже не будет.
— Мама, не надо драмы, — вздохнул Алексей.
— Это не драма, — ответила свекровь. — Это жизнь. Ты просто еще не понял.
Она ушла в дом. Через полчаса ее сумки стояли в прихожей. Я не помогала собирать. Я сидела на веранде и смотрела, как дети играют в бадминтон. Пашка никак не мог попасть по воланчику и злился. Сонька терпеливо учила его. Хорошая девочка.
Алексей отвез мать в город. Перед отъездом свекровь не попрощалась со мной. Она просто села в машину, уставилась в окно и не обернулась. Я стояла у калитки и смотрела, как «Мерседес» выезжает со двора. Алексей поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. Он не улыбнулся. Он просто кивнул. И я кивнула в ответ.
Он вернулся через четыре часа. Я успела пересадить уцелевшие розы, прополоть клумбу и приготовить ужин. Дети уже искупались и сидели в комнате, смотрели мультики. Алексей зашел на кухню, сел за стол и долго молчал. Я налила ему чай и поставила перед ним тарелку с борщом.
— Ты как? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он честно. — Она всю дорогу плакала. Говорила, что я предатель.
— Ты не предатель, — сказала я. — Ты просто вырос.
— Она сказала, что больше не приедет, — добавил Алексей.
— Приедет, — ответила я. — Через месяц. И будет делать вид, что ничего не случилось.
Алексей поднял на меня глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что так было всегда, — сказала я. — Она орет, ты молчишь, она уезжает, вы миритесь, я терплю. Цикл повторяется. Но теперь я не буду терпеть.
— Что ты будешь делать? — спросил он с осторожностью.
— Ставить границы, — ответила я. — Если она хочет приехать — пусть звонит и спрашивает разрешения. Если хочет остаться — пусть живет в зале, а не в нашей спальне. Если хочет помогать — пусть помогает, а не критикует. И если она нарушит хотя бы одно правило, она уедет в тот же день. Без разговоров.
— Ты жестокая, — сказал Алексей, но в его голосе не было осуждения. Скорее удивление.
— Нет, — ответила я. — Я просто устала быть удобной.
Мы поужинали молча. Алексей помыл посуду — он делал это редко, но сегодня, видимо, чувствовал себя виноватым. Потом мы пошли к детям, почитали им на ночь, уложили спать. Пашка уснул мгновенно. Сонька долго ворочалась.
— Мам, — позвала она, когда я уже собиралась выключить свет.
— Да, дочка?
— Бабушка больше не приедет?
— Приедет, — сказала я честно. — Но теперь мы будем разговаривать с ней по-другому. Мы будем говорить, что нам не нравится. И если она не будет слушать, она будет уезжать.
— А папа согласен? — спросила Сонька.
— Папа согласен, — ответила я. — Он сегодня сам ей это сказал.
Сонька улыбнулась. Впервые за эти дни.
— Хорошо, — сказала она и закрыла глаза.
Я выключила свет и вышла из комнаты. Алексей стоял на веранде, смотрел на звезды. Я встала рядом.
— Ты не спишь? — спросила я.
— Не могу, — ответил он. — Думаю.
— О чем?
— О том, что я должен был сказать ей это год назад. Или пять лет назад. Или в первый раз, когда она назвала тебя никчемной.
— Лучше поздно, чем никогда, — сказала я.
Алексей повернулся ко мне.
— Ты простишь меня? — спросил он. — За то, что я молчал так долго?
— Я уже простила, — ответила я. — Но если ты еще раз промолчишь, когда она будет меня оскорблять, я не прощу. Я уйду. И не вернусь.
— Я понял, — сказал он. — Обещаю.
Мы стояли на веранде, смотрели на звезды, и впервые за долгое время между нами не было напряжения. Только усталость и тихая надежда, что теперь все будет иначе.
Через месяц, ровно как я и предполагала, свекровь позвонила. Не мне, конечно, Алексею.
— Лёня, — сказала она ледяным голосом. — Я хочу приехать на выходные. Посмотреть на внуков.
Алексей посмотрел на меня. Я кивнула.
— Мама, ты можешь приехать, — сказал он. — Но сначала ты должна извиниться перед Леной.
— Я не буду извиняться, — ответила свекровь.
— Тогда не приезжай, — сказал Алексей и положил трубку.
Я смотрела на него и улыбалась.
— Что? — спросил он.
— Ничего, — ответила я. — Просто я тебя наконец-то узнаю.
Он усмехнулся и пошел жарить шашлык. На улице снова светило солнце, дети носились по газону, и в воздухе пахло летом. Свекровь перезвонила через два дня. Извинилась. Ледяным тоном, сквозь зубы, но извинилась. Я приняла извинения. И мы начали строить новые отношения. Не родственные. Соседские. С правилами, границами и взаимным уважением. Которого, как выяснилось, не хватало все восемь лет.
А розы, которые свекровь вырвала с корнем, я посадила заново. Они прижились. И цвели все лето. Назло всем. Как и я.